Мишель Бюсси – Под опасным солнцем (страница 30)

— Знаешь, дети здесь не слишком любят Жака Бреля.

Я не улавливаю связи с тем, чем она только что со мной поделилась, и жду продолжения.

— Это, конечно, из-за того, что нас в школе заставляют учить наизусть его песни. Но однажды он сказал одну вещь, которая мне понравилась. Когда его спросили, чем занимался его отец, он ответил: «Мой отец был золотоискателем».

Я понимаю.

— Как и твой, Майма, как и твой.

— Да, но потом Брель еще прибавил кое-что, и это правда, он сказал: «И он его нашел, вот что плохо».

Мири, Фетиа и Авае Нуи, вдруг встрепенувшись, скачут прочь, чудом не потоптав сложенные простыни, — испугались гудка пикапа с аллеи.

— Мы уезжаем! — кричит Мари-Амбр.

Я спохватываюсь, что не собрала сумку, не взяла ни полотенце, ни крем, у меня только три бикини, снятые с бельевой веревки.

— Майма, мне надо идти.

— Ты мне так ничего и не успела рассказать.

— Вечером у нас будет время, мы всё успеем.

На террасе появляются Танаэ, По и Моана. Майма, которую никто об этом не просит, берется за стопку простыней. Входит в роль безропотной хозяюшки.

— Будешь умницей? Останешься с Танаэ? Обещаешь?

— Обещаю, — отвечает девочка, даже не обернувшись.

Я иду к машине, Янн и все остальные уже там.

Обещаю.

Я прекрасно знаю, что Майма мне соврала.

И не только тогда, когда пообещала быть умницей.

Я наскоро прокручиваю в голове рассказ Маймы о ее жизни.

И нисколько не сомневаюсь, что она не сказала мне правды.

Дневник Маймы

Полинезийская тоска

Пикап скрылся за поворотом гравийной аллеи, увез маму, Клем и всех прочих, а мне оставил лишь облачко пыли, которое тут же рассеялось, и мне показалось, что я одна на свете.

Вот что я почувствовала. Здесь это называют фиу. Меланхолия, которая завладевает каждым полинезийцем, когда он сдается, теряет надежду уехать или хотя бы путешествовать, понимает, что до конца жизни останется здесь, в тысячах километров от всех континентов.

Танаэ с этим смирилась. Моана и По с этим смирятся.

А я — нет!

Танаэ наблюдала за мной, а я места себе не находила, хотя и пяти минут не прошло с тех пор, как машина уехала.

— Знаешь, Майма, раньше было намного хуже…

По с Моаной закончили убирать кухню и устроились на диване перед телевизором, по которому показывали американский детективный сериал.

— Одиночество, — пояснила Танаэ. — Изоляция. Такое чувство, будто мы в мире одни. Телевидение на Маркизских островах появилось только в 1988 году! Можешь себе представить? Раньше у нас не было никаких вестей из внешнего мира, кроме разве что «деревенского телевидения» лет десять до этого, так называли видеокассеты с телевизионными выпусками новостей, которые прибывали морем с опозданием на три месяца.

Нет, Танаэ, не представляю себе такого. По и Моана, наверное, тоже. А когда все же заставляю себя это сделать, то думаю, что раньше было лучше, без интернета и телевизионных спутников, никто не показывал островитянам все то, чего у них никогда не будет.

На экране началась перестрелка между двумя мотоциклистами в торговом центре. Витрины разлетались вдребезги, завывали сирены, прохожие бросались на пол. По и Моану это завораживало.

Я робко, еле слышно спросила:

— Танаэ, можно мне пойти к себе в бунгало?

Она посмотрела на меня с подозрением.

— Обещаешь, что никуда не уйдешь из «Опасного солнца»? А то на этот раз ты…

Я не дала ей договорить — я своего добилась.

— Обещаю. Я еще с ума не сошла.

Обещаю, Танаэ, мысленно повторила я, обещаю, что не уйду из «Опасного солнца».

Полезла в карман, осторожно проверила, на месте ли виниловые перчатки, которые я позаимствовала на кухне, повернулась к первому бунгало.

«Нуку-Хива».

Бунгало капитана Янна и майора Фарейн.

Домик Титины обшаривать было незачем, как и мой, он же, само собой, и мамин, ее отпечатки на зажигалке я уже проверила. Оставались еще три — как я уже сказала, «Нуку-Хива», потом «Уа-Хука» Элоизы и «Тахуата» Клем.

Я знала, что в них и без ключа попасть несложно. Между балками и крышей из листьев пандануса есть просвет. Для меня проще простого взобраться по фасаду, проскользнуть под стропила, повиснуть на них и спрыгнуть вниз. Ну разве что обратно вылезти потруднее. Чтобы добраться до балки, мне придется залезть на стул, так что я не смогу не оставить следов своего пребывания, но Фарейн, Клем и Элоиза, скорее всего, подумают, что Танаэ, По или Моана приходили делать уборку.

Я некоторое время прислушивалась к выстрелам с экрана включенного в зале телевизора, к ругани Танаэ, которая гоняла кур, подбиравшихся к оставленным на подоконниках салатникам, потом быстро и ловко, будто женщина-кошка, влезла по фасаду и протиснулась в узкий лаз, слегка ободрав живот острыми краями листьев пандануса, — ничего, не страшно, — проползла по балке из железного дерева, повисла на руках, как шимпанзе, и приземлилась на ноги между кроватью и письменным столом. Вот я и в бунгало Янна и Фарейн.

Янну это не понравится. Янну это точно не понравится, когда он узнает. Но у меня не было выбора. Нам надо сравнить все отпечатки с теми, которые мы нашли в бунгало Титины, все без исключения. Мне хватило смелости проверить мамины. Янну придется набраться смелости и проверить отпечатки своей жены.

Я старалась перемещаться как можно тише. Натянув перчатки, открыла рюкзак. Я решила, чтобы уж точно не ошибиться, взять у каждой самые личные вещи — тюбик зубной пасты, зубную щетку, флакон духов, губную помаду.

Зашла в ванную и убедилась, что можно не волноваться, здесь я уж точно не ошибусь: слева место Янна, там у него бритва, баллон с пеной, лосьон после бритья, справа — Фарейн. У каждого свое место.

Сложила добычу в пакет и вернулась в комнату. Не удержавшись, открыла шкаф, точно такой же, как в моем бунгало.

И здесь у каждого было свое место. У каждого своя сторона. Вещи Янна слева, Фарейн — справа. На полу то же самое. Кроссовки и сандалии Янна слева, босоножки, вьетнамки и кроссовки Фарейн — справа.

Обернулась. У каждого — свой уголок в постели, свое развлечение у изголовья. У Янна на тумбочке журнал про автомобильный спорт, у Фарейн сборник кроссвордов.

То, что я узнала о личной жизни моего капитана, меня окончательно добило. Что, все пары к этому приходят? Ничем больше не делятся? Ничего не смешивают? Все влюбленные в конце концов довольствуются сожительством, лишь бы оно было мирным и никто не лез на территорию другого?

Я никогда так жить не буду! А пока что не отказалась перешагнуть невидимую границу между моим капитаном и майоршей.

Сначала — правая сторона. Приподняла тонкую стопочку майоршиной одежды, дальше и лезть было незачем, вот она, рукопись! Чуть ли не на виду лежала. Красная картонная папка, прихваченная резинками, высовывалась из-под тряпок.

Название было написано на обложке.

«Земля мужчин, убийца женщин».

Я круче всех! Вне себя от возбуждения, схватилась за папку. Она тут же выскользнула. Слишком быстро. И показалась мне странно плоской.

Ох ты ж…

Я сдернула резинки. Красная папка была пуста. Внутри ничего, ни одного листочка.

Ну вот!

Разочарованная, я засунула папку под стопку одежды, пытаясь понять, кто мог до меня сюда явиться и украсть рукопись. И зачем — чтобы отнести ее ПИФу? Или, может, Пьер-Ив Франсуа сам ее забрал? Или — что больше похоже на правду — Фарейн взяла ее с собой, положила в сумку, никому и ничему не доверяя? Майорша, она предусмотрительная…

Еще некоторое время послонялась по комнате, руки так и чесались все перемешать, тряпки и зубные щетки, духи и обувь, носки и очки, но я удержалась, влезла на стул, ухватилась за балку и выскользнула через щель. В пансионе снова было тихо и спокойно, до террасы больше никаких звуков не доносилось. Никто не жужжал, не ржал, не кудахтал, и даже полицейские в телевизоре, похоже, все друг друга поубивали.

Я взяла курс на «Уа-Хука».

Способ я уже освоила и меньше чем через минуту стояла в бунгало Элоизы.

Внутри все домики одинаковые, здесь такая же кровать, такой же шкаф, такой же душ и такой же унитаз. Тем не менее мне показалось, что все здесь совсем другое. Начиная с того, что в комнате пахло ладаном.