Мишель Бюсси – Под опасным солнцем (страница 29)
Я смотрела ей вслед, она мелкими шажками спускалась по каменной лестнице, направляясь к нашему бунгало «Фату-Хива», ноги голые, задница обтянута узкой юбкой от Сони Рикель.
Я ее почти жалела. Кому она так старалась понравиться?
Мне надо было разрядиться. Я слышала, как По с Моаной в кухне моют посуду. Мне надо было поговорить с Янном, сказать ему, что мой план провалился, что мне не удалось собрать столовые приборы, но у меня есть запасной план: поскольку они все отправляются на другой конец острова, все, кроме меня, я воспользуюсь этим и проведу расследование, я не буду рисковать, не волнуйся, мой капитан, я только немножко везде пошарю, не покидая «Опасного солнца». Мне надо было поделиться этим с капитаном, подвести черту: я — твоя помощница, ты можешь на меня рассчитывать. Я вошла в зал Маэва.
Янн уже был там, но меня не ждал.
Он был увлечен разговором с Элоизой. Прекрасная брюнетка застряла перед висящей над стойкой репродукцией картины Гогена «Ареареа». Похоже, мой капитан впервые заметил эту картину, мимо которой вот уже третий день проходил каждые десять минут, и воспылал страстью к красным собакам и синим деревьям.
Его я тоже жалела — нелегко быть преданным мужем при жене и безрассудным рыцарем при этой королеве каляк-маляк.
Разочарованная, я вернулась на террасу. Огляделась, позвала Клем, надеялась хотя бы с ней поговорить, спросить, как у нее продвигается расследование, что она узнала в деревне… Вот только и моей наперсницы я не дозвалась. Она разговаривала с Фарейн на лужайке рядом с пансионом, где между веревками для сушки белья паслись Мири, Фетиа и Авае Нуи. Обе уже почти все свои вещи с веревок собрали.
Что делать — пойду к ним. Придется мне потерпеть до тех пор, пока Клем не останется одна. Признаюсь, проявлять терпение мне не очень удается! Особенно сейчас, когда голова битком набита новостями: Одри и Летиция, две жертвы убийцы из пятнадцатого округа, рукопись, списанная ПИФом, перевернутый Эната, внезапное пристрастие Янна к полотнам Гогена; очень много сведений, которые мне хотелось бы обсудить и с майором Фарейн Мёрсен.
Моя бутылка в океане
Глава 13
У Мари-Амбр их, наверное, целая коллекция, я видела, что она прибыла на остров с тремя чемоданами. Я-то с собой взяла больше шариковых ручек, чем купальников. Незачем тащить туда целый гардероб, думала я, это тропики, там не надо одеваться. Вот только здесь ничего по-настоящему не высушить, на Хива-Оа все постоянно влажное — одежда, кожа, воздух.
Заканчиваю снимать с веревок свои трусы, майки и шорты, Авае Нуи смотрит на это с полным безразличием, Майма, напротив, — с бешеным нетерпением.
Я слышала, как она, поругавшись с матерью, кричала: «Клем! Клем!»
Лапонька, пару секунд обожди.
Я провожу руками по простыням Танаэ на соседней веревке. Высохли наконец. Свои три бикини я уже сняла, но можно же, воспользовавшись случаем, помочь нашей хозяйке. А поскольку маленькая островитянка здесь…
Я ее окликаю:
— Майма, помоги-ка!
Девочка не заставляет себя упрашивать и рысцой бежит ко мне. Я протягиваю ей край белой простыни, по углу в каждой руке, мы на три шага расходимся, не выпуская из рук простыню, встряхиваем ее, напугав пасущихся в двадцати метрах от нас Мири и Фетиа, сходимся, соединяя руки, четыре угла превращаются в два, поверхность простыни уменьшается вдвое, и все сначала.
Майма, похоже, все еще дуется. Я догадываюсь, что в голове у нее складываются фразы, но там и застревают. Они могут хлынуть потоком и все затопить, когда плотина не выдержит, если только я не помогу ее разрушить.
— Давно мы с тобой не разговаривали, да, Майма? Теперь, когда ты стала помощницей жандарма, тебе больше нравится вести расследование вместе с ним?
Из Маймы вырывается не поток слов, лишь сдержанный ручеек:
— Не помощницей, а ученицей! В крайнем случае — стажеркой, не имеющей права что-нибудь делать… С утра я не могла пойти в хижину мэра. И сейчас вы едете без меня!
— Сейчас капитан ни при чем, дорогая моя. Это мама тебе запретила.
— Мама? Никакая она мне не мать, имей в виду!
Я укладываю в корзину сложенную в восемь раз простыню и берусь за другую. Майма скрывается за ней, на мгновение превратившись в призрак.
— Она твоя мама, когда тебя это устраивает. У вас здесь очень удобный обычай. Когда мама тебе разонравится, ты меняешь ее на другую.
Майма слишком сильно дергает за простыню, один угол вырывается у меня из руки, и я едва успеваю его подхватить, пока он не приземлился в навоз одной из трех лошадок.
— Если хочешь знать, это действует в обе стороны. Здесь чаще родители меняют детей…
— Расскажи мне об этом, — спокойно говорю я.
— Ну, когда они отправляют их в интернат на другом острове, потому что детишки что-то натворили, или их слишком много, или денег не хватает, или…
— О себе, Майма, расскажи мне о себе.
— Про меня?
— Да, про тебя… и про твоего папу… и про твою маму… то есть про твоих мам.
Я снова складываю простыню, наши руки соприкасаются, лица сближаются почти вплотную, как в старинных танцах — три шага вперед, два назад.
Гордиться мне нечем.
Но я хочу, чтобы Майма поговорила со мной о своей матери.
Я вспоминаю запах духов Мари-Амбр в хижине мэра, я уверена, что они с Пьер-Ивом любовники. Мне надо узнать побольше про черный жемчуг и про татуировки.
— Я тебе уже говорила, — упирается Майма. — Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала?
Я берусь за третью простыню. Это последняя.
— Про острова, другие острова.
Мы снова исполняем танец с простынями, на этот раз медленнее. Авае Нуи, попривыкнув, подходит к нам ближе, насколько позволяет привязь. Прислушивается, насторожив уши.
— Я мало что помню про Таити, мне было восемь лет, и я там провела всего несколько месяцев. Мы жили в квартире где-то на окраине, кажется, в Мамао. Это больше было похоже на пригород, чем на Тихий океан. Потом мы перебрались на Бора-Бора. Лететь тридцать минут, но это… другой мир. Ты себе даже представить не можешь, как это — приземлиться на островке посреди лагуны, а вокруг сплошная бирюза!
Взгляд Маймы блуждает по серым тихоокеанским волнам, потом утыкается в черный пляж.
— Вот там твой папа и встретил Мари-Амбр? — Я продвигаюсь с осторожностью. — Как они познакомились?
— В роскошном отеле. «Сен-Режис». Девяносто соломенных люксов на сваях. Сто тысяч тихоокеанских франков за то, чтобы переночевать.
— Твой папа уже тогда был такой богатый?
Майма хохочет.
— Ага, как же! Он песок собирал!
— Что-что?
— Песок! Работа у него такая была. Ночами выходил в море на плоскодонке, выгребал песок со дна лагуны, потом высыпал его на гостиничные пляжи и разравнивал граблями, чтобы постояльцы утром проснулись в раю. Не верь открыткам, знаешь, ни у одного отеля на Бора-Бора нет природного пляжа, там везде одни камни. Каждая песчинка принесена людьми, каждую ночь море уносит песок, а люди вроде моего папы приносят снова…
Я некоторое время раздумываю над словами Маймы. Нет ни одного природного райского уголка, все они сохраняют свою красоту лишь благодаря геологической хирургии. Мой взгляд скользит по черному пляжу Атуоны. Может, когда-нибудь придумают способ перекрасить его песок в белый цвет.
— Прелестная постоялица отеля влюбилась в садовника, который разравнивал песок на пляже, — продолжает Майма. — Так они мне рассказывали. Вот тогда папа начал интересоваться черным жемчугом, это было доходнее песка, Эмбер быстро остыла бы к человеку с пустыми карманами. Так что отец взял курс на атоллы Туамоту, где выращивают девяносто процентов тихоокеанского черного жемчуга. Мы прожили на Факараве почти два года. Ты себе представляешь, что такое Фака? Сорок километров в длину, меньше ста метров в ширину. Дорога, всего-навсего единственная дорога, по которой я носилась на велике туда-сюда, ветер в лицо, ветер в спину, деревня и церковь, нулевой километровый столб. Бакалейная лавка — на отметке 6. Наш дом — 7,3. Пляж — 9. Меньше тысячи жителей, детей почти нет. Атолл, одним словом… Плоский рай… Море поднимется на два метра — и прощай, Фака! Не надо объяснять, до какой степени Эмбер там скучала. Нечего делать, кроме как любоваться американскими ныряльщиками, которые приехали посмотреть на акул. И мы все перебрались на Хуахине. Это меньше двухсот километров от Таити. Похоже, естественный остров. Моему отцу всегда хотелось завести там жемчужную ферму и разбогатеть, и на этот раз ему все удалось, он на такое и не надеялся.
Я различаю в голосе Маймы странное волнение. Ее взгляд останавливается на ожерелье из красных зерен у меня на шее. Дешевка, которую дарят туристам в пансионах, ничего общего с дорогими жемчужинами, которые выращивает ее отец.
— А где сейчас твой папа?
Майма не отвечает.
Кажется, я понимаю, что она чувствует. Брошенная. Все полинезийские дети начинают чувствовать себя брошенными, когда десятилетними покидают свой остров, чтобы поступить в школу получше, поселиться в новой семье и полюбить новых родителей, а дома тем временем их место занимают новые малыши.
— Наверное, он очень сильно тебя любит. И много работает, чтобы обеспечить тебе и твоей маме такую жизнь. Твоей новой маме. Наверное, он и сейчас много работает…
Майма долго приглаживает гриву Авае Нуи. Мири и Фетиа тоже подходят, чтобы потребовать свою долю нежности.