Мишель Бюсси – Под опасным солнцем (страница 28)
По сути, все просто. Фарейн украла рукопись у Пьер-Ива, дальше — напряженность, запугивание, тайное свидание вчера ночью, рыбак Камай оказался свидетелем их ссоры,
Майма вернулась из кухни с фруктовой корзинкой. Двигаясь через зал, она прибавила шаг, потом замедлила перед драгоценной черной жемчужиной Мартины, по-прежнему висевшей на том же гвозде, что и фотография Бреля. Украшение за двести тысяч тихоокеанских франков болталось, будто обычная побрякушка из ракушек, и никто, похоже, в этой тягостной обстановке не обращал внимания на то, что здесь, только руку протяни, целое состояние. Странно… Какое место занимала в головоломке эта деталь?
Фрукты имели успеха не больше, чем махи-махи или поэ из папайи. Янн наблюдал за маневрами Маймы. Его юная помощница настойчиво предлагала сидящим за столом хотя бы попробовать каждое блюдо, ну хоть кусочек на вилку наколоть.
Но никому ничего не хотелось.
Элоиза рисовала на салфетке маленькие фигурки у подножия вулкана, который внезапно прорвался под нажимом ручки. Янну видна была только половина ее лица, половина, украшенная цветком тиаре за ухом. Волосы были небрежно сколоты, несколько выбившихся темных прядей щекотали открытое ухо, спадали на светлый глаз, и Элоиза щурилась.
У Клем, напротив, глаза были широко распахнуты, взгляд затерялся в океане. Она видела там свой будущий роман? Янн и ее считал красивой, ему нравились ее короткие волосы — как шерстка у юркой и пугливой землеройки, нравилась ее одежда в стиле сафари, скрывавшая спортивную фигуру, но он с необъяснимым упорством подозревал, что за этим ее помешательством на романе крылся невроз. Куда менее заметный, чем у Элоизы, но тем более опасный.
— Мама, возьми десерт, — настаивала Майма.
Мари-Амбр не ответила, она глаз не сводила с экрана своего телефона. Фарейн лениво выудила из корзинки ананас.
Янн пристально смотрел на нее, неспособный думать ни о чем, кроме предсказания Маймы.
Из-за того, что убийца оставил завещание Фарейн на кровати Мартины? То самое, которое Янн сложил и спрятал в карман?
Жандарм машинально полез туда рукой для проверки.
Не для того, чтобы убедиться, что завещание Фарейн на месте, а чтобы проверить, по-прежнему ли там другая бумажка, та, которую он нашел в одном из ящиков в хижине мэра и которую только он один и прочитал, когда все вышли, даже Фарейн ничего не заметила.
Он читал и перечитывал ее в одиночестве. Нетрудно было узнать почерк жены, и совсем легко было догадаться, кому адресована записка.
Письмо с угрозами, адресованное Пьер-Иву Франсуа, уличенному плагиатору! Как он мог на это отреагировать? Янн знал свою жену, майор Фарейн Мёрсен не из тех, кто упускает добычу. Пророчество Маймы не шло у него из головы.
Янн смотрел, как Фарейн спокойно и методично разрезает ананас. Она даже фрукты на дольки резала с почти что хирургической тщательностью. Разве можно представить ее себе в роли будущей жертвы? Его жена никогда ничего не оставляла на волю случая и никогда не отступалась, у нее не бывало ни проколов, ни ошибок. Ни разу. Для нее невозможно было закрыть дело о двойном убийстве Летиции Скьярра и Одри Лемонье до тех пор, пока убийца не будет найден, и уж тем более она не могла смириться с тем, что потенциальный убийца разгуливает на свободе. Ее так неотступно преследовала мысль об этом, что она написала роман, который у нее украли. Так неотступно, что она отправилась за пятнадцать тысяч километров от Парижа, чтобы закончить свое расследование и забрать свою рукопись!
Только не в том случае, если этот список составила Фарейн.
Янн всматривался в суровое лицо жены, в ранние морщинки. Взгляд у нее был пронизывающий — лазерный луч, способный с одинаковой легкостью исцелить или казнить. От нее исходила сила.
Сила, которой сам он не обладал, которой он восхищался и которую в конце концов возненавидел…
Янн знал, что думали все сидевшие за столом. Что майор Фарейн тоже может оказаться убийцей.
А он? Может ли мужчина, хотя бы и жандарм, подумать такое о своей жене?
Может ли он так думать если все еще любит ее?
А он все еще ее любит?
Фарейн, с ее голубыми глазами и едва заметными холмиками грудей.
Да, он все еще любил свою жену, — во всяком случае, все еще достаточно любил, для того чтобы ее защитить.
Даже если она подозреваемая, и в особенности если она подозреваемая.
Любил настолько сильно, что готов был провести собственное расследование, лишь бы защитить ее.
До такой степени, что ради того, чтобы ее защитить, он не позвонил в полицию Папеэте.
Дневник Маймы
Скатертью дорога
Бум!
Мама положила, вернее, бросила на стол телефон, чтобы нарушить тишину и заставить присутствующих встряхнуться, выдернуть всех из задумчивости.
Мне нравится, когда мама проделывает такие штучки!
— Так вот, — начала она, — насколько я понимаю, полицейские с Таити сообщат нам, когда они вылетят из Папеэте, и после этого нам придется еще сложа руки дожидаться их четыре часа. Чем вы думаете заняться? Будем играть в белот? В бинго? Или разойдемся, будто монашки, по своим кельям, займемся писаниной и будем молиться святому Пьер-Иву? У меня есть другое предложение!
Все взгляды обратились к маме, только Янн глаз не сводил со своей Фарейн. Обожаю, когда Эмбер устраивает шоу!
— Я только что арендовала внедорожник, — продолжала моя мать-миллионерша. — Пикап «тойота-такома». Поедем в Пуамау. И развеемся, и обидно не побывать на самом красивом пляже и не увидеть самый прекрасный археологический памятник острова. Лично я еду и приглашаю всех желающих.
Мама одним глотком допила пиво и, не дав никому времени ответить, прибавила:
— Это примерно в часе езды отсюда, нам надо вернуться к шести, чтобы встретиться с Серван Астин, так что не тяните время, девочки!
Все встали. Похоже, все собрались ехать. Обстановка мгновенно разрядилась, словно террасу «Опасного солнца» внезапно продуло пассатом.
Отлично справилась, мама!
— Оставьте все, мы уберем, — сказала Танаэ.
По с Моаной начали составлять тарелки, но я оказалась проворнее, взяла плетеную корзину, бумажную салфетку и уже собиралась положить в свою корзину четыре вилки, по одной от каждой, даже мамину вилку и…
Мама схватила меня за руку:
— Ты остаешься!
С чего это она вдруг?
Я попыталась сопротивляться, как будто хотела во что бы то ни стало помочь убирать со стола, но мама оттащила меня на метр в сторону.
— Постой минутку спокойно! Ты считать умеешь? Нас четверо плюс этот муж, так что ты в машине не поместишься. (Я слышала, как По и Моана с грохотом высыпали в мойку столовые приборы.) Тебе в любом случае лучше побыть с девочками твоего возраста. Обещаешь, что никуда не уйдешь?
Я сдалась без боя. Уж лучше бы она пощечину мне влепила.
Мама, я все поняла, если хочешь, я пообещаю, со слезами стыда и ярости пообещаю вести себя примерно, сидеть с Танаэ, никуда не уходить, читать, нанизывать бусины и ракушки, чистить плоды хлебного дерева, ощипывать цыплят, все что угодно, мне без разницы, лишь бы только ты, мама, побыстрее отсюда убралась, загрузила в багажник пикапа упаковки пива и отправилась надираться на другой конец острова.
Я обещаю все что угодно.
— А теперь отпусти меня!
На столе ничего не осталось.
Странно — хотите верьте, хотите нет, но никогда еще так быстро не убирали со стола.
Мама отпустила мои руки. Я не сдвинулась с места, так и стояла, стиснув кулаки. Она меня унизила.
Все понятно. Мама решила напомнить мне, что я всего-навсего малявка. И, проявив власть, потеряла ко мне всякий интерес. Расхаживала по террасе, покачивая бедрами, как шлюха.
— Машина будет здесь через полчаса, — щебетала она. — Как раз успеем вытащить пиво из холодильника. И купальники не забудьте!
Я смотрела на мать, сцепив челюсти. Как выдрессированная собака без намордника.