Миша Смертина – Птичка (страница 2)

Мы с дедом Мишей были неразлучны, и каждую минуту, как рабочую, так и домашнюю, он проводил со мной. Вместе мы катались по округе на его красном Запорожце, а его магазины стали моими вторыми домами, ведь дед работал товароведом в райпо и часто навещал деревенские сельпо.

Дома мы читали газеты, слушали радионовости и делали утреннюю зарядку. Я с интересом наблюдала, как он варит комбикорм для своей любимой хрюшки в печке-прачке на улице. Животинка жила во хлеве с восьмью курицами и двумя петухами. Я всегда проверяла гнёзда и с нетерпением ждала, когда мне приготовят яичницу из свежих яиц.

Особенно мне нравились выходные, когда мы ездили в церковь в соседнее село. Бабушка молилась и исповедовалась, приобщая и меня. Дед редко заходил, предпочитая подождать на улице или отлучиться в магазины. Я же сидела на скамейке, скучая, не зная, как молиться, не понимая слов певчих, теряясь в свете множества свечей. Я целовала тёплое стекло икон, ставила свечку, иногда шепча: "Господи, помоги!" В чем – не знала, но верила, что Он всё видит и слышит.

В храме, возведённом в честь иконы Казанской Божьей матери, куда мы ездили на воскресную службу, меня тайком крестили, когда я ещё была совсем крохой. Дедушка с бабушкой тихонько свозили меня в церковь на таинство, пряча от чужих глаз. В те годы политический режим не щадил душу народа: храмы разрушались, иконы ломались, а святотатства были делом обыденным. Наш главный храм, величественный Троицкий, не пощадили – его снесли до фундамента. Смельчаки, полные ярости, сбрасывали кресты с куполов и сжигали святыни. Иконы использовали, как разделочные доски, на них резали мясо и варили похлёбку. И, казалось, ничто не могло их остановить в этом адском безумстве…

Однако Казанский храм, словно форт, выстоял – его двери не закрывались даже тогда, когда богослужения проводились на паперти. С приходом перестройки люди снова начали смело посещать церкви, и Казанский храм стал местом паломничества. С бабушкой и дедом мы ездили в это село не только ради веры, но, и чтобы навещать бедных родственников. Бедными, это их дед, называл, потому что жили люди очень скромно. Старушка Раиса, потерявшая супруга, выглядела опустошённой, её печальные глаза говорили о вечной скорби. Я думала, что она плакала каждую ночь, проклиная свою судьбу, а глубокие тени под глазами вызывали во мне детское сочувствие.

Деревня называлась Мелеханы, где доживала одинокая Раиса. Улица, заросшая травой, вмещала лишь несколько домов. Как она приходилась нам родней, я так и не узнала, но уверена, что это через бабушку. Дед, порой с язвительной ноткой, упоминал о Раисе в разговорах, словно намекал бабушке на то, что ее родственники нищие, а он – благодетель, снабжающий их провизией. Эта язвительность была чем-то иным, о чем знали только они вдвоем.

Раиса никогда не угощала нас, да и в дом не звала; мы понимали это и никогда не навязывались. Постоим рядом с домом, поболтаем, бабушка подаст продукты в корзине – и уедем. А вот к нам Раиса наведывалась часто: бабушка кормила её, садила за стол, могла уложить спать. Помню, как они сидели за прядением шерсти, вспоминая родню. О, как жаль, что я ничего из тех разговоров не запомнила!

Казанское село было моим любимым местом для отдыха. Дорога туда и обратно занимала уйму времени – чем длиннее путь, тем лучше. Я обожала длинные поездки, наблюдая за бескрайними полями и пастбищами в окно машины. Бабушка радостно подбадривала: «Смотри, мумки!» Я повторяла: – Мумки! -льнула к стеклу, пыталась сосчитать коров или разглядеть пастуха. Думала, вдруг отец. Да, отец пастушил и видела я его редко. Да и бабушка с дедом его в гости не ждали, я чувствовала эту скрытую неприязнь к моему родителю. Почему они так к нему относились было для меня вселенской загадкой.

Мы жили с мамой в дедовом доме, а отец оставался в деревне у своих. Эта разлука не вызывала у меня грусти, ведь я получала достаточно любви и поддержки, и не ощущала недостатка в отцовских чувствах. Дедушка заменял мне отца, даря тепло и заботу.

Лишь позже, когда я ступила на порог школы, меня охватила тоска из-за своей семейной ситуации. Постепенно я осознала, что моя жизнь кардинально расходится с жизнью моих сверстников. Ужасная мысль о том, что многие воспринимают меня как сироту при живых родителях, приносила мне немалые страдания и горечь. Я ощущала себя неуютно и с тревожным волнением ждала вопросов: «Почему ты не живёшь с родителями?». Каждая искреняя, но немовчаливая беседа обостряла ту внутреннюю рану, которая, казалось, никогда не заживёт. Я стремилась скрыть свою боль, маскируя её под улыбкой, но в глубине души росло чувство одиночества и непринятия. Это смятение становилось моим неизменным спутником, окрашивая будни отсутствием необходимой гармонии. Как сложно было провести границу между своим настоящим «я» и образом, который я пыталась вытянуть на поверхность, в надежде, что мне станет легче.

Но это были лишь будущие заботы; в ту пору меня не терзали мысли о своем происхождении. Я наслаждалась каждым мгновением, проведённым с мамой, дедом и бабушкой и больше мне никто не был нужен.

Порой мне приходилось слышать недовольство моих бабушки и деда по поводу выбора моей матери – моего отца, который, не был достоин её. Подробности их споров оставались в тени, не обретая ясности. Мама рассказывала, что отец всё же жил какое-то время в дедовом доме, но мирья не хватило ни с той, ни с другой стороны и отцу пришлось уехать в деревню.

Когда мне было пять лет, мой дед добился для мамы квартиры, чтобы нас расселить. Тогда же мой отец попытался воссоздать семью, но его желание в момент отбила язвительная Лизавета, моя бабушка. С сарказмом обрушила на ненавистного зятя слова, словно острыми ножами:

– А не пора ли тебе вернуться в свою деревню? На скотном дворе тебе место! – шипела она, когда пришла проведать нас с мамой.-Хорошо устроился на всём готовеньком! Палец о палец не ударил, а жить пришёл! Весь ремонт мы с дедом делали!

Первый раз отец не воспринял её всерьёз, решив, что тёща шутит, даже налил ей чаю, объясняя, что совершенно не знал, что нужна была помощь.

– Чаще надо интересоваться женой и дочкой, чтобы знать, в чём они нуждаются! -не унималась обиженная Лизавета

И бабушка не смирилась с ситуацией. В очередной раз, увидев отца в квартире, её терпение лопнуло. Схватив меня под мышку, она решительно заявила родителям:

– Я забираю Ладку, пока вы здесь возюкаетесь! У нас с дедом есть время, а твои ночные смены…-посмотрела она уничтожающе на мою маму, имея ввиду её работу на переговорном пункте. Мама была телефонисткой. – Кому ты дочь оставишь?-продолжая гневную речь. – Не ему же! Нечего дёргать ребёнка, ей скоро в школу!

После того, как меня забрала бабушка, отец не задержался с мамой и вскоре снова уехал в свою деревню. Мама осталась одна и всегда заглядывала к родителям, чтобы повидать меня, а затем возвращалась в свою обитель. Порой я шла с ней и оставалась на ночь, но потом снова возвращалась к бабушке и деду.

В дедовом доме жила моя прабабушка Таня, мама бабушки Лизы, с которой мне особенно нравилось играть в прятки. Я забиралась к Тане на кровать, поскольку она была парализована и могла лишь сидеть или лежать, пряталась за её спину, а она, стуча ложкой по русской печке, стоящей прямо рядом с её постелью, изображала, как отправляется по соседским домам на поиски правнучки.

«Эй, есть кто дома? – звала она, – Ладка, к вам не приходила? Открывайте!» И тут же, сменив голос, себе и отвечала: «Нет у нас вашей Ладки!» – а я тихо хихикала за её спиной.

«А где она?» – с интересом спрашивала прабабушка у воображаемых соседей, а я лишь снова потихоньку смеясь, прислушивалась к монологам старушки:

«По чём мы знаем, где ваша внучка! У других спросите, идите к Колбиным!»

Так прабабушка «гуляла» по всем соседям нашей улицы, затем «отправлялась» в города к родственникам, без усталости разыскивая меня- беглянку. Мы «путешествовали» так, пока мне не становилось скучно или я не засыпала, и тогда она тихонечко ложилась рядом.

Ещё прабабушка Таня искренне пугалась жука, который «жил на моей правой ягодице». Когда я садилась на горшок, чтобы справить свои дела, она некошно орала на весь дом:

–Жук! Жук ползёт! Бейте жука! У Ладки, жук!

На её вопли мчалась Лиза, вертя меня, как куклу, в отчаянной попытке выявить, где скрывается это насекомое. Странно, но вместо страха я находила в этой неразберихе веселье, когда бабушка, щепетильно осматривая меня, искав пришельца.

– Да где хоть ты углядела этого жука? – злилась Лиза, натягивая мне штаны, но разговаривая с Таней

– Да вон на жопе чернеет – тыкала пальцем Таня в меня.

– Да это родинка, дура! С полошила меня тоже, бегу, как угорелая! – кричала Лиза, облегчённо вздохнув и легонько хлопнув меня по попе:

– Пятно родимое такое, особенность такая у неё!

– Родимое пятно? – удивлялась Таня и немного помолчав добавляла: Ну, счастливая значит…Родинок то много у неё, а это к счастью…А тут ещё такое огромное…

– Дай-то Бог! -заключала Лиза и уходила по своим делам, а я оставалась с Таней расспрашивая об этом счастье.

– Когда оно будет, это счастье?

– Вырастешь и будет…

– А сколько мне лет будет? И почему оно не сейчас?