Миша Смертина – Птичка (страница 4)

Когда я отсутствовала дома, он вошёл в святая святых – мою комнату, и знатно там порылся. Нужен был ему компромат на меня, и он нашёл злополучные газеты, которые с блеском показал бабушке. Она взбеленилась от такого разврата, и когда я вернулась, выпорола меня, как сидорову козу, а газеты все сожгла в печи! Ох, я горевала, не столько из-за наказания, сколько из-за уничтоженных газет. Мой горький lament не знал конца, когда в комнату заглянул довольный братик; в его глазах я сразу поняла: бабушка не стала бы шастать в моей комнате без самодовольного наводчика, который стоял передо мной! «Ну, ладно, – успокоила я себя, – уж я тебе, паршивец несостоятельный, устрою!» Руки у меня чесались вцепиться ему в морду, но я сдержалась, замерев в ожидании удобного момента. И этот момент не заставил себя ждать.

Бабушка положила в холодильник две коробки конфет «Птичье молоко» и строго предупредила всех, что они предназначены для важного дела – подарка доктору-хирургу, к которому дед собирался на консультацию в город.

Каждый день я выуживала по конфете, ведь коробки не были так тщательно запечатаны: всего две липкие полоски на широких сторонах. С узких боков можно было с легкостью приоткрыть, нащупать сладость и вытащить её. Конфеты «Птичье молоко» были моей слабостью, и вскоре я увлеклась этим удовольствием, пока не осталось лишь парочка шоколадных прямоугольников. Вторая коробка вскоре также оказалась под моим влиянием, но в ней я не успела много выудить – конфеты вскоре понадобились.

Когда бабушка извлекла коробку из холодильника, то ужаснулась: одна из них была пуста. Она впала в ярость, металась у холодильника, как фурия, выпуская поток ругательств на голову негодника. Конфеты были в дефиците, и бабушка добывала их с невероятными усилиями, опираясь на дедовы связи в райпо. А какой-то наглец это всё сожрал! А я, естественно, подсказала, кто это был. Не знаю почему, но бабушка сразу поверила мне и не стала разбираться до сути. Бабушка была скора на расправу, отсыпала внуку подзатыльников не смотря, что он уже большой двадцатилетний «дяденька». В результате Роману досталось немало тумаков, а его родителям пришлось раскошелиться на компенсацию.

– Хорошо хоть коньяк не выжрал! – орала бабушка про спиртное, которое стояло в холодильнике, только полкой ниже; в противном случае она бы отправила его в Тюмень первым же рейсом, не посмотрев на то, что это внук любимой дочери. Ох, как же я не сообразила слить коньяк! Ну, да ладно Роману и так неплохо попало.

Я ликовала в душе, и посмеиваясь над хаянием и осуждением бедного Романа. До самого конца его отъезда бабушка корила его за дурной поступок, в то время как он устал оправдываться, утверждая, что не ел конфет. В глубине души я радовалась, и, глядя на моё довольное лицо, он, очевидно, догадывался, кто его подставил, но возражать не стал, лишь проглотил обиду. С тех пор он больше не докапывался до меня; возможно, и сам вынашивал план мести в ответ. Но ничего не придумал, и уехал. Это был его последний визит к нам. Вскоре ушла из жизни его мать, моя тётя Аля, и Роман заперся в своих четырех стенах.

О нём теперь ничего не знаю, его брат Женя тщательно скрывает информацию. Почему – не понимаю. Смущается ли он своим полудурком-братом? Призирает его? Я однажды спросила Женьку, когда он приезжал с Таней, что происходит с Романом. Он лишь с неприязнью произнес: «Что-что, ничего хорошего, пьянствует, засорил всю квартиру!» Теперь я лишь предполагаю, что Роман погружается в алкоголь, живя на инвалидной пенсии, выхлопотанной ему матерью. Отец переехал к новой жене, а Женя жил с Татьяной. Вот и всё, что мне известно о двоюродном брате Романе. Каким же он стал ненужным, когда его мать ушла из жизни…

Ром, прости за тот случай!

Я с нежностью вспоминаю весёлые посиделки с друзьями бабушки и дедушки. Две семейные пары собирались в нашем доме по праздникам или же отправлялись мы к ним в гости. О, как же интересно взрослое поколение проводило это время! Сначала все усаживались за стол, чтобы насладиться изысканными блюдами. Вот она, картошка, горячая и душистая, с топлёным маслом, только что вынутая из печи, и курочка, запечённая до золотистой корочки; мясо легко отделялось от костей, распуская в воздухе волшебный аромат. И, конечно, разнообразные салаты, нарезки из колбасы, сыра, свежих овощей и фруктов, а также копчёное сало и наливки из ягод! Всё это поглощалось с наслаждением, а женщины нахваливали кулинарные таланты друг друга, обменивались новостями. Каждая пара имела взрослых детей, и, разумеется, разговоры о них не смолкали. Мои бабушка и дед были единственными, кто воспитывал внучку – меня. Поэтому моё прибывание за столом никого не смущало, когда я стала взрослее, сама уже с ними за стол не садилась, стеснялась, но всегда очень любила послушать, о чём взрослые разговаривали за столом. В моей комнате, которая соседствовала с залом слышимость была хорошая.

Гости собирались в зале, в центре которого стоял большой обеденный стол, уже уставленный изысканными закусками, а женщины подносили новые блюда из кухни. Каждый из гостей приходил не с пустыми руками – кто-то приносил напитки, кто-то угощения. Пока хозяйки суетились, добавляя последние штрихи к столу, их мужья вальяжно рассаживались на диване, кто-то занимал место в кресле, обсуждая сначала политические дела страны, затем погружаясь в слухи о нашем посёлке. Словно ручейки, текли сплетни и слухи, но мне было это не важно – лишь интонации и эмоции говорящих радовали слух и приносили умиротворение. Мужи могли позволить себе по рюмочке крепкого напитка, пока жёны не видели, но те обычно всё замечали и строго журили их, как непослушных детей, и это вызывало во мне улыбку. Вскоре все садились за стол, горячее было подано, и первые тосты лились за встречу. Глотая обед под неторопливые разговоры, я слушала, как бабушкины подруги гордо говорили о своих детях и внуках.

Гости аппетитно почмокивали, что, несмотря на отсутствие голода, во мне уже разгорались волны желания вкусить тот чудесный пир. Я покидала свою комнату, и внимание окружающих мгновенно обращалось ко мне.

Если их скандал закончился «безобидным» ругательством, то это было хорошо, а вот если вспыхнет настоящая «бойня», всем пришлось бы спасаться бегством. Но до этого, слава Богу, не доходило. В общем оригинального жанра были мои бабушка с дедом, но всё равно любимые и неповторимые…– Вот ваша опора в старости, – произносили друзья деда и бабушки, добродушно оглазив меня, добавляя: – Не пойму, Лиза, на кого она похожа? – обычно спрашивала тётя Соня, рассматривая меня как диковинку. – Ясно, на деда! Такая же губошлёпка растёт! – с улыбкой отвечала бабушка, и действительно, нижняя губа у меня выделялась, словно бы унаследованная от деда. – Сама ты губошлёпка! – врывался в разговор дед. – Я нет! – парировала бабушка. – У меня губки маленькие, аккуратненькие. – Да будет тебе, Лиза, – усмиряла подругу тётя Тамара. Она была учительницей и не любила споры. Однако бабушка и дед могли выяснять отношения даже при гостях, не стесняясь.

Бабушкины подруги, накладывая в мою тарелку дымящиеся угощения, всегда одаривали меня похвалой, произнося: "Молодец, молодец…". Суть этих слов ускользала от моего понимания, но мне нравилось, когда меня так ласково подбадривали, хотя я и замирала от смущения. Необходимо заметить, что, возможно, бабушкины и дедушкины друзья стремились тоже воспитать внучку или внука, ведь их сердца, ощущали одиночество. Их дети и внуки жили вдали, в больших городах, оставляя этих людей наедине с их воспоминаниями и мечтами. Постепенно разговоры взрослых накрывали комнату, увлекая их в мир своих забот и мыслей, оставляя меня на обочине обсуждений, все еще наслаждающуюся согревающим теплом их доброты и вниманием, словно роскошным пледом. В этих мгновениях простого общения я находила свою радость, впитывая в себя их мудрость и заботу, обещая себе однажды стать той опорой, о которой они сулили.

Затем, когда все гости насыщались, начиналось самое весёлое: моя бабушка брала в руки балалайку, и её подруги всплывали в песнях частушек, переплетая мелодии с радостными смехами, в то время как мужчины поддерживали ритм, притопывая в унисон. Дядя Витя, виртуоз на гармони, задавал мелодии, под которые разворачивались танцы. Иногда разыгрывались целые сценки в нарядных костюмах, и я, завороженная, смотрела на эти увлекательные представления.

– Мы «снарядчики»! – провозглашала азартно бабушка, превращаясь в загадочное существо с накладными усами и носом, огромными очками, закрывающим половину лица. В её длинной, домотканой белой рубахе, украшенной изысканными узорами, сплелись яркие нити, а на шее весело побрякивали бесчисленные гирлянды бус. В руках она держала балалайку, с которой лихо извлекала мелодии, а рядом с нею стоял помощник в черном цилиндре, тоже с усами.

За столом друзья не могли сдержать смеха, заливаясь хохотом от абсурдного вида этих пришельцев и их весёлых шуток, сплетающих реальность и вымысел в единое полотно смеха. Их блестящие глаза излучали радость, а звук балалайки, его звенящий ритм, наполнял помещение невероятной атмосферой праздника, где каждый мог ощутить самое настоящее волшебство – простую, но трепетную радость в общении.