Мирослава Верескова – Эскорт на Новый год (страница 3)

Я кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Пункт первый. «Публичные проявления нежности». Подпункт 1.1: «Касания». Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно вжалась в холодильник. Холод металла через тонкий кашемир немного привел меня в чувство.

– На людях я буду постоянно к тебе прикасаться, – он говорил медленно, отчеканивая каждое слово. – Буду держать тебя за руку. Не просто держать, а переплетать наши пальцы. Вот так. – Он взял мою свободную руку и сплел наши пальцы. Его ладонь была горячей и сухой, а хватка – сильной, уверенной. Я смотрела на наши сцепленные руки, и у меня закружилась голова. – Я буду иногда поглаживать твою ладонь большим пальцем, как бы невзначай. Это жест собственника. Он говорит всем вокруг: «Она моя». Твоя задача – не отдергивать руку, даже если тебя будет бить током. А тебя будет.

Он отпустил мою руку, и я почувствовала себя так, будто потеряла опору.

– Подпункт 1.2: «Объятия». Я буду обнимать тебя за талию, когда мы будем стоять рядом. Притягивать к себе. Мои руки будут лежать здесь, – его пальцы на долю секунды коснулись моей поясницы, чуть выше ягодиц, и по моему телу пронеслась обжигающая волна. Я ахнула. – Твоя задача – расслабиться и позволить мне это. Можешь даже положить голову мне на плечо. Но только на секунду. Чтобы не выглядеть слишком слащаво. Мы же страстная пара, а не персонажи диснеевского мультфильма. Записала?

Я посмотрела на блокнот. Моя рука вывела какие-то каракули, совсем не похожие на слова «объятия» и «касания».

– Д-да…

– Отлично. Пункт второй. «Вербальное взаимодействие». Я буду называть тебя «любимая», «милая», «моя девочка».

Последние два слова он произнес почти шепотом, и у меня подкосились колени. «Моя девочка». Боже. Так просто, так пошло, и так, черт возьми, возбуждающе.

– Твоя задача – отзываться. И улыбаться. Такой улыбкой, будто я только что сказал тебе самую невероятную пошлость на ухо, а ты пытаешься сохранить лицо перед мамой. Ты ведь умеешь так улыбаться, Лиза?

Я закусила губу, чтобы не улыбнуться именно так прямо сейчас.

– Попробую.

– Я буду делать тебе комплименты. «У тебя потрясающее платье». «Твои глаза сегодня сводят меня с ума». Но между строк ты будешь слышать другое. «Я хочу сорвать с тебя это платье». «Я хочу увидеть, как твои глаза закатятся от удовольствия, когда я войду в тебя». Твоя задача – краснеть. С этим, я смотрю, у тебя проблем нет.

Мои щеки пылали. Я чувствовала себя голой под его взглядом. Он не просто диктовал правила игры, он программировал меня, вкладывал в мою голову образы, от которых кровь стучала в висках.

– Пункт третий. Самый важный. «Поцелуи».

Он снова шагнул ко мне. Теперь между нами оставалось не больше десяти сантиметров. Я чувствовала тепло его тела, видела каждую ресничку, каждую пору на его коже.

– Мы должны будем целоваться. На людях. Не часто, но убедительно. При встрече, под бой курантов, перед сном. Это должны быть не просто чмоки в щечку. Это должен быть поцелуй, который заставит твоего отца неловко кашлянуть, а тетю Галю – вздохнуть с завистью.

Он замолчал, глядя на мои губы. Я невольно облизнула их. Его взгляд потемнел.

– Поцелуй должен быть… глубоким. Но не грязным. Страстным, но не развратным. Я должен взять твое лицо в ладони, вот так… – он поднял руки и замер в миллиметре от моих щек. Я чувствовала жар, исходящий от его ладоней. – Немного наклонить твою голову. Посмотреть тебе в глаза, а потом медленно, очень медленно, сократить расстояние. Сначала коснуться твоих губ своими, легко, почти невесомо. Потом чуть сильнее. Приоткрыть рот, приглашая тебя сделать то же самое. И когда ты ответишь… я углублю поцелуй. Мой язык коснется твоего. Нежно, но настойчиво. Мы не будем пожирать друг друга. Мы будем дразнить. Изучать. Обещать. Поцелуй должен длиться ровно столько, чтобы все поверили, но не успели смутиться. Секунд десять. Пятнадцать, максимум. Записала?

Я не могла дышать. Мой мозг отказывался формировать слова. В голове билась одна-единственная мысль: «Поцелуй меня. Поцелуй меня прямо сейчас, черт тебя дери!»

– Я… я не уверена, что смогу… так… профессионально.

– Именно поэтому, – его голос стал вкрадчивым, как у змея-искусителя, – нам нужна репетиция. Чтобы все выглядело естественно.

– Репетиция? – прохрипела я.

– Конечно. Это как в театре. Нельзя выходить на сцену без прогона. Это непрофессионально. Мы же оба хотим, чтобы шоу удалось?

Он отошел от меня и обвел кухню взглядом. Его глаза остановились на круглом обеденном столе. На лице появилась та самая дьявольская ухмылка.

– Вот. Идеальная сцена. Представь. Новогодняя ночь. Все вышли на улицу запускать фейерверки. А мы «случайно» задержались на кухне. За шампанским.

Он подошел к столу и провел по его гладкой поверхности ладонью.

– Я прижимаю тебя к столу. Нет, не так. Я сажаю тебя на него.

Прежде чем я успела что-либо сообразить, он подошел, подхватил меня под бедра и одним легким движением усадил на столешницу. Я взвизгнула от неожиданности. Мой уютный кашемировый костюм задрался, открывая лодыжки. Я оказалась на одном уровне с его лицом. Теперь я смотрела на него сверху вниз, но, боже, я никогда не чувствовала себя более уязвимой.

– Вот так, – его голос был низким, почти рычащим. Он встал между моих разведенных коленей. Не касаясь меня. Но его бедра были так близко к моим, что я чувствовала жар его тела через два слоя ткани. Мой пульс грохотал в ушах, как барабанная дробь. – Все смотрят в окно на салют. А я смотрю на тебя. Я наклоняюсь и шепчу тебе на ухо, что весь этот год я ждал только одного – этой ночи. С тобой.

Он наклонился, и его губы оказались возле моего уха. Его горячее дыхание обожгло кожу.

– Я шепчу, как сильно я тебя хочу. Как мечтаю о том, чтобы прямо здесь, на этом столе, сорвать с тебя платье и…

Я зажмурилась, и из груди вырвался тихий стон.

– Твое дыхание сбивается, – продолжал он свой безжалостный шепот-инструктаж. – Ты откидываешь голову назад, давая мне доступ к твоей шее. Я целую ее. Здесь, – он легко дунул на точку под мочкой уха, и по моей коже разбежались тысячи мурашек. – И здесь. В ложбинку между ключицами. Я оставляю маленький влажный след. Возможно, даже едва заметный засос, который утром тебе придется замазывать тональным кремом. Это будет наша маленькая тайна. Доказательство.

Мое тело перестало мне принадлежать. Оно плавилось, горело, изнывало. Низ живота свело от сладкой, мучительной судороги. Между ног стало не просто влажно – там был настоящий потоп. Я бессознательно сжала бедра, пытаясь унять эту пульсирующую дрожь.

– И вот в этот момент, – его голос был совсем рядом, его губы почти касались моих, – кто-то заходит на кухню. Твоя мама. Или бабушка. Мы резко отстраняемся друг от друга. Ты – раскрасневшаяся, с влажными губами и сбившимся дыханием. Я – с виноватой ухмылкой. Никто ничего не видел, но все все поняли. Спектакль удался. Овации. Занавес.

Он отстранился, и я смогла наконец вдохнуть. Воздух был холодным, он обжигал воспаленные легкие. Я сидела на собственном кухонном столе, растрепанная, униженно возбужденная, и смотрела на этого дьявола во плоти.

– Это… это слишком, – прошептала я.

– Это убедительно, Лиза. Это называется «погружение в роль». Мы должны проверить нашу… совместимость. Убедиться, что химия есть. Что мы не будем выглядеть, как два бревна, которых заставили обниматься.

Он шагнул снова, встал вплотную. Я чувствовала через его джинсы твердость его члена, который упирался мне в бедро. Он тоже был возбужден. До предела. И это знание сносило последнюю дамбу в моей голове.

– И как… мы ее проверим? – спросила я, сама не узнавая свой сиплый, полный похоти голос.

– Давай пропишем еще один пункт, – его глаза потемнели, превратились в два черных омута. – Назовем его «Пункт 3.4: 'Никакой близости'». Мы можем нарушать его только тогда, когда никто не видит. Но мы должны делать это так, будто нас могут застать в любую секунду. Тихо. Быстро. Грязно. В кладовке. В ванной. На заднем сиденье машины. Это добавит остроты. Адреналина. Сделает наши лица по-настояшему виноватыми и счастливыми. Как у настоящих любовников.

Он протянул руку и одним пальцем, очень медленно, провел по линии моей челюсти, по шее, спускаясь ниже, к вырезу свитера. Его палец обвел контур ключицы. Я перестала дышать.

– Мы должны быть уверены, что ты будешь стонать правильно. Не слишком громко, чтобы не разбудить отца. Приглушенно, в мою ладонь. Что ты будешь выгибаться мне навстречу, когда я буду…

– МЯУ!

Громкий, возмущенный вопль разорвал густую, пропитанную сексом тишину. Мы оба вздрогнули и обернулись. На подоконнике, среди горшков с базиликом, сидел Бегемот. Он смотрел на Марка с нескрываемой ненавистью, выгнув спину и распушив хвост. А потом, с явным намерением, он смахнул лапой самый большой горшок.

Земля, керамические осколки и растерзанный базилик разлетелись по всей кухне.

Марк отскочил в сторону. Я съежилась на столе. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь.

Момент был разрушен. Безвозвратно.

Марк посмотрел на кота, потом на меня, потом на беспорядок на полу. И вдруг рассмеялся. Не ухмыльнулся, а по-настоящему рассмеялся – глубоким, грудным смехом.

– Кажется, у меня появился конкурент, – сказал он, вытирая слезы из уголков глаз. – И он явно против пункта 3.4.