Мирослава Верескова – Бывшие (страница 3)

– Душно ему! – я всплеснула руками. – Соколовский, ты не человек, ты доменная печь! От тебя всегда слишком много жара.

– Спасибо за комплимент, – он ухмыльнулся, и эта ухмылка мгновенно вывела меня из себя. – А ты, Верескова, всегда была холодной. Во всех смыслах.

Удар. Прямо в солнечное сплетение. Он знал, куда бить. Это был наш старый спор, одна из причин нашего разрыва. Он обвинял меня в эмоциональной сдержанности, я его – в том, что он требует вывернуть душу наизнанку по первому требованию.

– Не смей переходить на личности, – голос предательски дрогнул. – Речь идет о банальном комфорте.

– Вот именно. Мне комфортно. А ты можешь надеть еще один свитер, – он снова откинулся на подушки, давая понять, что разговор окончен.

Но я не собиралась сдаваться. Во мне взыграло упрямство. Это была уже не просто битва за тепло. Это была битва за территорию, за право голоса, за… да за все! Я снова протянула руку к термостату.

В ту же секунду он оказался рядом. Я даже не успела понять, как он так быстро и бесшумно преодолел расстояние от дивана до стены. Он не коснулся меня, но встал так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он и правда был как печка. Живая, дышащая, невыносимо притягательная печка. Мое замерзшее тело инстинктивно потянулось к этому источнику тепла.

– Я же сказал, не трогай, – его голос был тихим, но в нем звучала сталь.

– А я сказала, что мне холодно, – я подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. Большая ошибка. На таком расстоянии я видела золотистые искорки в его голубой радужке, видела каждую ресницу. Я снова почувствовала его запах. На этот раз к парфюму примешивался теплый, мускусный запах сна. И он сводил меня с ума.

Я сделала последнюю отчаянную попытку. Мои пальцы метнулись к колесику. И тут он перехватил мое запястье.

Это было как удар током.

Его ладонь была горячей, сухой и огромной. Она полностью обвила мою тонкую кисть. Мои пальцы, до этого момента похожие на сосульки, мгновенно вспыхнули. Жар от его руки хлынул по моим венам, разгоняя кровь, заставляя сердце споткнуться и забиться в новом, рваном ритме. Контраст между моей ледяной кожей и его обжигающей был настолько ошеломляющим, что я выдохнула сквозь сжатые зубы.

Мы застыли, связанные этим простым прикосновением. Время остановилось. Я смотрела на наши руки: его – сильную, смуглую, с выступающими костяшками и венами, мою – бледную и тонкую в его захвате. Я помнила, как эти руки блуждали по моему телу, как они сжимали мои бедра, как зарывались в мои волосы. Память тела была проклятием.

Он тоже смотрел на наши руки. Я видела, как напрягся его кадык. Потом он медленно поднял глаза на меня. Его взгляд был тяжелым, внимательным. Он скользнул по моему лицу, задержался на приоткрытых губах, а потом… потом опустился ниже. К моей груди.

И я поняла, что он увидел.

Под тонкой тканью толстовки мои соски, отреагировав то ли на холод, то ли на его близость, то ли на все сразу, затвердели и сейчас вызывающе торчали, выдавая мое состояние с головой. Они были как два маленьких предателя, кричащих: «Да, мы его хотим! Мы все еще его хотим!».

На его губах медленно расцвела наглая, самодовольная, всепонимающая ухмылка. Та самая, которую мне хотелось стереть поцелуем. Или пощечиной. Разница стремительно сокращалась.

– Точно холодно, Верескова? – прошептал он, и его большой палец медленно, почти невесомо, погладил пульсирующую венку на моем запястье. – А то некоторые части твоего тела со мной категорически не согласны. Подают сигналы. Очень… явные сигналы.

Щеки вспыхнули огнем. Я чувствовала себя пойманной, разоблаченной. Мне хотелось провалиться сквозь землю или придушить его на месте. Я выбрала второе. Ну, почти.

– Убери от меня свои руки, извращенец! – я рванулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко.

– Почему? Мне нравится. Твоя кожа как шелк. Холодный шелк. Так и хочется согреть. Всю. Медленно.

Его шепот был как яд, проникающий под кожу. Каждое слово рисовало в моей голове картины, от которых низ живота сводило сладкой судорогой. Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

– Соколовский, если ты сейчас же меня не отпустишь, я закричу.

– Кричи, – его голос стал еще ниже, хриплым от чего-то, что было очень похоже на возбуждение. – Мне нравится, как ты кричишь, Лера. Особенно когда я глубоко в тебе.

Все. Это был финал. Мой мозг отключился. Остались только инстинкты. Я рванулась изо всех сил, и, когда он на секунду ослабил хватку, моя свободная рука метнулась вперед. Но не для пощечины. Мои пальцы вцепились в ворот его футболки, я дернула его на себя, одновременно поднимаясь на цыпочки. Я собиралась сказать ему все, что думаю, прямо в лицо. Высказать всю свою ненависть, всю свою ярость.

Но наши губы оказались в миллиметре друг от друга.

Я чувствовала его прерывистое, горячее дыхание на своей коже. Я видела, как расширились его зрачки. Мир сузился до пространства между нашими лицами. И в этот момент я поняла, что разница между желанием убить его и желанием поцеловать исчезла. Это было одно и то же чувство. Всепоглощающее, отчаянное, неправильное.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Свет от кухонной лампы ударил по глазам. Мы с Максом как по команде отскочили друг от друга, словно ошпаренные. В проеме стоял заспанный Стас в трусах с пингвинами и тер глаза.

– Вы чего не спите? У вас тут что, дуэль на термостатах? Лера, ты почему синяя? Макс, ты почему красный?

Я не нашла, что ответить. Я просто стояла, тяжело дыша, и пыталась унять дрожь в руках. Макс откашлялся и провел рукой по шее, стараясь выглядеть невозмутимо. Получалось у него отвратительно.

– Верескова замерзла, – наконец выдал он. – Решила устроить в доме филиал Сахары. Я спасал наши жизни от теплового удара.

– Я чуть не умерла от гипотермии! – возразила я, но голос звучал слабо. Весь мой боевой запал испарился, оставив после себя звенящую пустоту и унизительное желание.

– Так, все, брейк, – зевнул Стас. – Лер, в шкафу в прихожей есть электрический обогреватель. Возьми себе в комнату и не мучай людей. А ты, – он ткнул пальцем в Макса, – марш спать. В свою комнату. И закрой там окно. Все, всем спать, завтра на гору ехать.

Он развернулся и побрел обратно в свою спальню, оставив нас снова наедине в полумраке. Неловкая тишина повисла в воздухе. Сцена была разрушена, напряжение спало, но электричество между нами никуда не делось.

Я, не глядя на Макса, метнулась к шкафу, вытащила оттуда небольшой белый обогреватель и, прижимая его к себе как щит, двинулась к лестнице.

– Лера.

Его голос остановил меня у самой первой ступеньки. Я замерла, но не обернулась.

– Что?

– Двадцать один, – сказал он тихо. – Я поставлю на двадцать один. Компромисс.

Я на секунду задумалась. Это было… неожиданно. Почти мило. Но я не могла себе позволить поддаться.

– Засунь свой компромисс себе знаешь куда, Соколовский, – бросила я через плечо. – У меня теперь есть личное солнце.

И я, гордо вскинув голову, пошла наверх, в свою ледяную келью, которая очень скоро должна была превратиться в уютное гнездышко. Я чувствовала его взгляд на своей спине на каждом шагу. И я знала, что эта ночь была лишь началом. Битва за термостат была проиграна по очкам, но война только разгоралась. И она становилась все более горячей. Слишком горячей для такого холодного дома.

Слишком тесная кухня

Мое личное солнце работало на славу. Я проснулась в коконе из такого густого, блаженного тепла, что на секунду забыла, где нахожусь и почему моя голова ощущается так, словно всю ночь ею играли в боулинг. Обогреватель, мой верный белый рыцарь, тихо гудел в углу, превратив ледяную каморку в подобие финской сауны. Я высунула одну ногу из-под одеяла – воздух был теплым. Победа. Маленькая, но сладкая, как месть.

Я села на кровати, и комната тут же поплыла. Вчерашний глинтвейн, смешанный с изрядной долей адреналина от встречи с Соколовским, теперь мстил мне тупой, пульсирующей болью в висках. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби. Мне нужен был кофе. Не просто кофе – мне нужна была внутривенная инъекция кофеина, иначе мой мозг отказывался запускать операционную систему под названием «Лера Верескова. Версия: озлобленная и невыспавшаяся».

Проблема была в том, что источник кофеина находился на первом этаже. На территории противника. Я представила себе эту картину: я, опухшая от сна, в мятой пижаме, с гнездом на голове, спускаюсь вниз, а там уже сидит он. Свежий, как майская роза, наверняка уже сделавший зарядку и пробежку по сугробам, с идеальной щетиной и насмешливой ухмылкой, готовой к бою. Одна мысль об этом заставляла меня хотеть залезть обратно под одеяло и впасть в кому до весны.

Нет. Не дождется. Я не буду прятаться в собственной спальне из-за одного самодовольного придурка с идеальным прессом и невыносимым характером. Это и мой отпуск тоже. Я имею право на утренний кофе.

Собрав всю волю в кулак, я сползла с кровати. Мой боевой наряд на сегодня состоял из старой, растянутой футболки с логотипом какой-то рок-группы, которую я даже не слушала, и коротких пижамных шорт в дурацкий горошек. Футболка была длинной, почти полностью прикрывала шорты, создавая обманчивое впечатление, что под ней ничего нет. Что ж, тем лучше. Может, вид моих бледных, неспортивных ног напугает его до икоты.