Мирослава Верескова – Бывшие (страница 2)

– Твоя самоуверенность когда-нибудь станет причиной твоей гибели, Соколовский.

– А твоя язвительность – причиной, по которой я обожаю тебя бесить, Верескова.

Он произнес это так просто, так обыденно, словно мы не расставались год назад со скандалом, который слышал, кажется, весь район. Словно не было всех тех гадостей, что мы наговорили друг другу.

Кровь прилила к лицу.

– Я не собираюсь с тобой пререкаться. Просто освободи кресло.

– Или что? – он отложил телефон и посмотрел на меня в упор. Прямо, изучающе, без тени улыбки. И от этого взгляда стало еще жарче, чем от камина. – Царапаться будешь? Мне нравится, когда ты царапаешься.

Воспоминание, непрошеное и яркое, вспыхнуло в голове: мои ногти, впивающиеся в его спину, его сдавленный стон мне в шею. Я мотнула головой, отгоняя наваждение.

– В своих влажных фантазиях, – отрезала я.

Я обошла кресло и остановилась позади него. План созрел мгновенно. Дерзкий, глупый и единственно верный в этой ситуации.

– Я считаю до трех. Если ты не встанешь, я сяду на тебя.

Он хмыкнул, откидывая голову на спинку кресла и глядя на меня снизу вверх. Его кадык дернулся.

– Разве это наказание? Звучит как приглашение.

– Раз.

Я положила руки на спинку кресла. Кожа была теплой. Под пальцами я чувствовала напряжение его плеч.

– Два.

Он не двигался. Только глаза потемнели, стали почти черными в полумраке комнаты.

– Верескова, ты же не…

– Три.

Не дав ему договорить, я решительно опустилась ему на колени. Спиной к нему, лицом к камину. Это было максимально неловко. Его тело было твердым, как камень. Сквозь тонкую ткань легинсов я чувствовала каждое напряжение его мышц. Его бедра подо мной были стальными. И еще я почувствовала… кое-что еще. То, как его член, даже в расслабленном состоянии, уперся мне в ягодицу.

Секунду мы оба сидели не двигаясь, ошарашенные моей наглостью. Воздух звенел. Я слышала его сбившееся дыхание у своего затылка. Его руки замерли на подлокотниках.

– Удобно? – прохрипел он мне прямо в ухо.

От его горячего дыхания по шее пробежали мурашки. Я сжалась, стараясь не выдать своей реакции.

– Не очень. От тебя слишком много жара, – соврала я. На самом деле, жар был единственным, что мне сейчас нравилось.

– Могу поддать еще, – его голос стал ниже, интимнее. Одна его рука сорвалась с подлокотника и легла мне на бедро. Просто легла. Но от этого простого прикосновения мое тело вспыхнуло. Пальцы у него были длинные, сильные. Я помнила эти пальцы. Я ненавидела то, что я их помнила.

– Убери свою лапу, – прошипела я, пытаясь сбросить его руку.

– А то что? – он не убрал. Наоборот, его пальцы чуть сжались, очерчивая изгиб моего бедра. – Снова будешь царапаться?

Пульс застучал в висках, в горле, где-то внизу живота. Это было безумие. Полное, тотальное безумие. Мы были как два химических элемента, которые при соприкосновении неминуемо взрываются.

– Я просто хотела посидеть в кресле, – мой голос прозвучал жалко и неубедительно даже для меня самой.

– Ты сидишь в кресле, – его вторая рука легла мне на талию, притягивая еще плотнее к себе. Теперь я чувствовала его всем телом. И я чувствовала, как он начинает напрягаться. Твердеть. Упираться в меня уже совсем недвусмысленно. – И на мне. Получила даже больше, чем хотела. Всегда была такой жадной, Лера.

Он назвал меня по имени. Не Верескова. Лера. И от этого простого имени, произнесенного его хриплым шепотом, у меня подогнулись ноги. Даже в сидячем положении.

Я должна была вскочить. Влепить ему пощечину. Убежать. Что угодно. Но я не могла. Тело превратилось в кисель. Память тела – страшная вещь. Она не подчиняется разуму. Она помнит изгибы, запахи, стоны. И сейчас она кричала, что находится именно там, где должна быть.

Его нос уткнулся в мои волосы у шеи. Я почувствовала, как он глубоко вдыхает.

– Пахнешь снегом, – прошептал он. – И собой. Я скучал по этому запаху.

Все. Это была последняя капля. Предел.

Я резко дернулась, вырываясь из его хватки, и вскочила на ноги. Лицо горело. Дыхание было сбитым, как после марафона.

– Даже не смей, – выдохнула я, отступая на безопасное расстояние. – Не смей этого делать, Соколовский. Той Леры больше нет. Ты сам ее уничтожил.

Он медленно поднялся. Теперь мы стояли друг напротив друга, и камин освещал наши лица, бросая на стены дрожащие тени. В его глазах больше не было насмешки. Только что-то темное, голодное.

– Может, и уничтожил, – сказал он тихо. – Но тело, Лера… тело помнит все.

Он сделал шаг ко мне. Я сделала шаг назад, упираясь спиной в книжный шкаф. Тупик.

– Война, значит, война, – проговорила я, поднимая подбородок. – Но знай, в этот раз я не сдамся. Ни в битве за кресло, ни в чем-либо еще.

– Я и не сомневался, – он усмехнулся, но как-то по-другому. Без злорадства. – Так будет даже интереснее.

Он развернулся и ушел на кухню, оставив меня одну в звенящей тишине гостиной. Я стояла, прижавшись спиной к прохладным книгам, и пыталась унять дрожь во всем теле.

Да, это была война. Но я боялась, что уже проиграла первый бой. И не за кресло. А за свое собственное сердце, которое, вопреки всему, забилось в груди так сильно, словно хотело вырваться и побежать за ним.

Битва за термостат

Ночь в моей новой спальне больше походила на ночевку в камере хранения морга. Стены, казалось, были сделаны из прессованного снега. Я натянула на себя все, что было в чемодане: две пары шерстяных носков, легинсы, сверху спортивные штаны, футболку, толстовку, а на десерт закуталась в одеяло и плед. Я напоминала себе капусту. Грустную, замерзшую капусту, которая мечтала о борще. Или хотя бы о температуре выше пятнадцати градусов по Цельсию.

Сон не шел. Каждая попытка задремать прерывалась либо стуком собственных зубов, либо яркими, непрошеными флешбэками из гостиной. Ощущение его твердых бедер подо мной, жар его ладоней на моей коже, его хриплый шепот в самое ухо… Мое тело, этот мелкий, подлый предатель, реагировало на воспоминания моментальным жаром внизу живота, который тут же гасился всепроникающим холодом комнаты. Это был какой-то изощренный физиологический ад.

К двум часам ночи я больше не могла этого терпеть. Мои пальцы на ногах потеряли чувствительность, а кончик носа превратился в ледышку. Все. Хватит. Я заплатила за этот отпуск, чтобы отдыхать, а не готовиться к криогенной заморозке. Где-то в этом проклятом доме должен быть термостат. И я найду его. И выкручу на максимум, даже если для этого придется сжечь весь запас дров в камине и самого Соколовского в качестве растопки.

Выбравшись из своего кокона, я на цыпочках, как ниндзя, страдающий от артрита, прокралась к двери. Скрип половиц под моими ногами звучал в ночной тишине оглушительно, как выстрел. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Отлично. Все спят. Включая главного Сатану этого курорта.

Я спустилась по лестнице, ежась от холода. Первый этаж был погружен в полумрак. Лишь догорающие угли в камине отбрасывали на стены оранжевые, пляшущие тени. Воздух здесь был определенно теплее, чем наверху. Рай. Ну, почти.

Я начала свою поисковую операцию. Кухня? Нет. Прихожая? Тоже нет. Мой взгляд остановился на стене в гостиной, рядом с книжным шкафом, в который меня так бесцеремонно впечатали пару часов назад. И… бинго! Маленькая белая коробочка с крошечным экраном и колесиком регулировки. Термостат. Мой спаситель.

Я подлетела к нему, уже предвкушая блаженное тепло. На экране светилась цифра: 19°C. Девятнадцать! Это же температура для содержания белых медведей, а не людей! С праведным гневом я ухватилась за колесико, чтобы выкрутить его на комфортные двадцать пять, а лучше – на все тридцать.

– Даже не думай.

Низкий, сонный голос из темноты заставил меня подпрыгнуть на месте и издать звук, похожий на писк испуганной мыши. Я резко обернулась.

На диване, который только что казался пустым, кто-то лежал. Точнее, не кто-то, а он. Максим. Он был без одеяла, одет только в тонкую серую футболку, обтягивающую рельефные мышцы груди и рук, и клетчатые пижамные штаны из мягкого хлопка. Одна рука была закинута за голову, другая лежала на плоском животе. И он смотрел на меня. В полумраке его глаза казались абсолютно черными, и этот взгляд пробирал до костей похлеще любого сквозняка.

– Какого черта ты тут делаешь? – прошипела я, прижимая руки к груди. Сердце колотилось как бешеное. То ли от испуга, то ли от того, как выгодно тени подчеркивали каждую мышцу на его теле.

– Живу, – лениво протянул он. – А если точнее, пытался спать, пока в мою спальню не начал проникать арктический фронт. Твоя комната прямо над моей, Верескова. Там так холодно, что у меня потолок инеем покрылся.

– Очень смешно. Здесь невозможно находиться, это морозильная камера! – я снова повернулась к термостату. – Я просто добавлю пару градусов.

– Ты не добавишь ни одного. Девятнадцать – идеальная температура для сна.

– Идеальная для комы от переохлаждения! – возмутилась я. – Почему ты вообще спишь здесь, а не в своей комнате?

Он сел, проведя рукой по растрепанным волосам. Даже сонный и взъерошенный, он выглядел как модель с обложки журнала «Как свести с ума свою бывшую за 24 часа».

– Потому что в моей комнате душно, как в аду. Я открыл окно, чтобы проветрить, а теперь из-за твоих манипуляций с погодой в доме рискую проснуться в сугробе. Так что я перебрался сюда, где еще оставались последние очаги цивилизации. Которые ты сейчас пытаешься уничтожить.