Мирослава Чайка – Старые деньги (страница 4)

– Ты опять за свое. Не могу я тебе показать ювелирную коллекцию моего отца, он над ней трясется, как Кощей над златом. Он меня убьет, если узнает, что я кому-то ее показывал.

– Все, финита! Сделка конец! – коверкая русский язык, начала возмущаться Симона, позабыв, что их могут услышать.

Девушка фыркнула и явно побежала вверх по лестнице, но Сухой последовал за ней:

– Сима, да постой ты, что за характер?! Давай договоримся. Симона! Я согласен.

Глава 2. Воскресный бранч

Лео никогда не считал себя человеком, способным на ненависть. Жизнь до сих пор казалась ему изящно разложенной коллекцией приятных моментов: лето с его томным зноем, зима с хрустальным холодом, утро, обещающее новые впечатления, вечер, дарящий удовольствия… Всё имело свою прелесть, и он умел этим наслаждаться. Но последняя ссора с отцом будто открыла для него новый мир. Казалось, неверная дверь распахнулась, и оттуда хлынул резкий, неприятный ветер – ветер неудобства, досады, мелких унижений.

Теперь он стоял на улице, и мороз щипал щёки, а пальцы, покрасневшие и одеревеневшие, отказывались слушаться. Он поднёс их ко рту, подышал – пар вырвался белесым облаком.

Ему бы хотелось сейчас оказаться в своей желтой «ламборгини урус», которую отец отобрал накануне за очередную «неподобающую выходку», но увы. И теперь Лео предстояло настоящее грехопадение, последний оплот нужды – шапка.

Он с трудом достал из кармана мягкий комок кашемира. Мать, по крайней мере, позаботилась об этом. Хотя, конечно, он предпочёл бы, чтобы она вступилась за него открыто. Но это было не в ее правилах. Она лишь молча подсунула эту вещицу в карман его пальто, как будто боясь, что даже этот жест заметят. Лео натянул шапку на голову, почувствовав, как холод отступает, но обида – нет.

Небо над ним было ясным и безжалостно голубым, деревья стояли, укутанные снегом, словно в дорогих мехах. «Как красиво», подумал он. «И как чертовски несправедливо».

Лео шел двадцать третий год, он был студентом выпускного курса Академии художеств и по совместительству единственным сыном и наследником семьи Тургеневых. Красив, развязан, забавен и на все готов. Еще с пятнадцати лет умел, не смущаясь, войти в любую гостиную, а уже к двадцати без него не обходилось ни одно значимое событие среди бомонда Петербурга.

Со вкусом одевался, играл в теннис и поло, отлично рисовал дружеские шаржи и мог одним взмахом светлой волнистой челки завлечь в свои объятия любую понравившуюся красотку.

Он намеревался посвятить утро приятным предновогодним хлопотам – выбору подарков для близких, но судьба распорядилась иначе. Теперь он стоял, прижавшись к шершавой коре вековой ели, скрываясь от всевидящих глаз камер наблюдения, установленных вокруг его собственного дома.

Этот дом – величественное сооружение на Крестовском острове, утопающее в зелени старинного парка – всегда вызывал любопытство прохожих. Они останавливались, вскидывали головы, пытаясь разглядеть что-либо за высокой оградой, и перешептывались: "Наверное, музей… или какое-то правительственное учреждение". Сама мысль, что кто-то мог сохранить родовое гнездо после всех потрясений революции, казалась им невероятной.

Но для Тургеневых не существовало понятия "невозможно". Когда буря революции смела старый порядок, они не последовали примеру многих и не бежали за границу. Нет, они остались – осторожные, проницательные, всегда находившиеся в нужной близости к власти. Особняк, конечно, был национализирован, но каким-то чудом избежал разграбления. Какое-то время его стены хранили молчание, затем здесь разместилась библиотека. Но пришло время, и дед Лео – человек с холодным, расчетливым умом – сумел вернуть семейное имущество: и городской особняк, и загородные владения.

Тургеневы знали цену вещам, и не только материальным. Они понимали истинную стоимость влияния, связей, терпения. И теперь их наследник, вместо того чтобы наслаждаться плодами этого многовекового уклада, прятался у собственного забора, словно чужак в собственной семье.

Лео ждал Камиль. Она должна была появиться здесь еще полчаса назад. Вернуться домой, сказав родителям, что он бросил дочку их давней подруги в незнакомой компании вдали от города, Лео не мог, еще одной ссоры с отцом он не переживет. Но и опоздать на воскресный бранч означало подписать себе смертный приговор. Бранч по традиции подадут ровно в двенадцать, и Лев-старший займет свое место во главе стола, обведет присутствующих испытующим взглядом и безмолвный вопрос повиснет в воздухе: достойно ли вели себя его домочадцы на протяжении минувшей недели? Этот еженедельный ритуал напоминал скорее судилище, чем семейную трапезу.

Поэтому Лео с беспокойством поглядывал из своего укрытия на пешеходный переход в надежде, что Камиль все же постарается предотвратить надвигающуюся катастрофу, и они успеют занять места за столом до появления отца.

Лео кусал губы от злости на себя, на Камиль, на друзей, но больше всего на отца, этого тюремщика в дорогом костюме. И вдруг вздрогнул, будто его ударило током воспоминания. Быстрым движением поднял с земли кожаный чехол, дрожащими пальцами развязал шнурок. Когда показалась гладкая деревянная рукоять, его лицо озарилось детской радостью.

Всего час назад он забегал в художественную лавку за этим сокровищем – молотком для работы с мрамором. Он был легким, всего шестьсот граммов, и с двумя плоскими поверхностями. Конечно, с более тяжелым инструментом работать куда легче и быстрее, но на последнее практическое занятие в их аудиторию приходил Мастер и, наблюдая, как работает Лео, заявил, что тот откалывает от заготовок слишком большие куски и ему нужен инструмент полегче.

«Ах, если бы только Мастер взял меня к себе на стажировку», – мечтательно произнес юноша, поглаживая деревянную ручку молотка, и в его голосе звучала вся нежность, которую он когда-либо испытывал. В этот момент молоток казался ему самым дорогим, что у него есть. Дороже "Ламборгини", дороже отцовского одобрения. Потому что это был ключ к мечте.

Наконец из-за угла серой многоэтажки появилась легкая фигурка девушки в пушистой шубе и с длинными спутанными ярко-рыжими волосами. От быстрой ходьбы щеки ее раскраснелись, любопытный взгляд зеленых глаз перескакивал с лиц редких прохожих на медленно двигающиеся по скользкой дороге автомобили. Если бы Камиль могла посмотреть на себя со стороны, то непременно сравнила бы свой образ с любопытной рыжей лисичкой, первый раз вышедшей из норы на холодный колючий снег. Лео же не видел в ней очарования, скорее наоборот – мало что в жизни его так раздражало.

– Где тебя носит, Камиль? Я уже примерз к этой елке.

– Почему не идешь домой?

– Ты в своем уме, что я скажу отцу?

– А то и скажи, что бросил меня на растерзание твоим одногруппникам, посреди леса, без интернета и связи.

– Ладно, хватит умничать, – схватив девушку за руку и решительно потянув к раздвижным воротам, проговорил Лео, больше не заботясь о камерах наблюдения.

– Ты вообще в курсе, что меня твои дружки чуть не изнасиловали? – вырвав руку, возмутилась Камиль и брови ее взметнулись вверх от негодования.

– Да, Егор рассказал мне, что ты украла у Сухого окимоно, и он хотел тебя проучить.

Эти слова еще больше разозлили девушку. Она остановилась посреди дороги и, уперев руки в бока, начала злобно шептать:

– Проучить?! Я в жизни не брала чужого! Ну, подержала в руках какую-то нэцкэ – разве это преступление?

– Кир не коллекционирует нэцкэ. Потому что нэцкэ, глупое ты создание, – это брелок, а значит, в нем есть отверстие для шнурка. А окимоно – это скульптурка. Ясно?

– Ясно-ясно! Только ты мне зубы не заговаривай. Поступил ты вчера как настоящая скотина! Вышел из машины, даже не предупредив, будто я и не человек вовсе. Хорошо, Егор за меня вступился, а так бы я пошла сегодня в полицию и выложила бы все про вашу подозрительную компанию. Еще неизвестно, чем там Сухой занимается со своими дружками.

– Слово «скотина» и прочие грубости советую исключить из лексикона, маман не одобрит, – заметил Лео с холодной усмешкой. – А насчет Егора… Ты не обольщайся, милая, он заступился за тебя только потому, что мой друг. А вот от Сухого и тем более его секретов советую держаться подальше.

– Подальше, как ты? Они как раз тебя вчера вспоминали. Говорили, что ты сбежал, чтобы не попасть на посвящение, – Камиль хотела добавить, как яростно Симона защищала его, но решила промолчать.

У самых ворот Лео вдруг схватил её за руку – слишком сильно, так что Камиль чуть не вскрикнула. Калитка открылась почти сразу, словно их ждали, и перед ними возник охранник в камуфляже, улыбающийся широко, даже фамильярно.

– Доброе утро, Лео! – Его голос звучал неестественно громко в тишине утра.

Лео кивнул, даже протянул руку для рукопожатия, хотя в его глазах читалось нетерпение.

– Лев-старший уже спрашивали про вас, – добавил охранник, и в его тоне промелькнуло что-то тревожное.

Камиль рассмеялась, услышав это подобострастное "Лев-старший", и широко зашагала к парадному входу, подрагивая плечами от сдержанного смеха. Она делала вид, что ей всё равно, но внутри злилась – почему он не бросается к её ногам, не умоляет сохранить его жестокий поступок в тайне. У самых дверей она замедлила шаг, дав ему последний шанс.