Мирослава Чайка – Старые деньги (страница 6)

Затем сунула за щеку тарталетку с розовой креветкой, удерживающей на своем брюшке зеленую оливку, а следом еще одну, с блестящей крупнозернистой икрой горбуши. Она еще не успела разжевать этот роскошный хаос вкусов, как поймала на себе изумленный взгляд Марты.

– Простите, – начала она оправдываться с полным ртом, – очень есть хочется.

За столом повисла неловкая пауза. Лео вжался в стул, представляя, как отец пройдется сначала по внешнему виду Камиль, а затем и по манерам. Но, к всеобщему удивлению, Лев-старший лишь внимательно посмотрел на неё, улыбнулся и, отхлебнув пряного кофе с розовым перцем, произнёс мягко:

– Не стоит извиняться за хороший аппетит. Ведь мы здесь для того и собрались, чтобы поесть! Советую начать с фритаты со шпинатом, это что-то вроде омлета. Стоит у правой твоей руки, в кокотнице, – добродушно посоветовал мужчина, жестом приглашая всех присоединиться к трапезе. – Как, кстати, прошла ваша поездка за город?

Камиль, прежде чем ответить, перевела взгляд на Лео и, достав языком остатки еды из-за щеки, ехидно прищурила глаза, давая понять, что может сейчас все выложить его отцу, а потом громко сглотнула и без всякого страха ответила вопросом:

– Лев Петрович, в доме Кира все говорили, что ваша семья – «старые деньги». Это хорошо или плохо?

Лео, ожидавший, что Камиль будет ябедничать, услышав ее вопрос, не сдержался и издал громкий смешок, его мать от прямолинейности и беспардонности гостьи сделала два больших глотка «Беллини» из запотевшего украшенного цветами бокала, а хозяин дома стал обдумывать ответ. Но только он открыл рот, чтобы объяснить, что «старые деньги» – это унаследованное богатство, как заметил, что сын украдкой заглянул под льняную салфетку, расплывшись в довольной улыбке.

– Разве я позволял брать за стол телефон?! – грозно взревел хозяин дома, и его шея над накрахмаленным воротником голубой рубашки покрылась красными пятнами.

– Прости, отец, я ждал важное сообщение, – запинаясь, начал оправдываться Лео, прикрывая телефон салфеткой, положил поверх еще и свою широкую ладонь.

– Если это сообщение настолько важное, что ты посмел ослушаться моего приказа, значит, стоит показать его всем! – все больше и больше теряя самообладание, объявил мужчина. – Немедленно принеси мне телефон!

– Нет, папа, это личное, – предпринимая еще одну неудачную попытку сохранить сообщение в секрете, совсем тихо пролепетал молодой человек, но уверенный, что отец вряд ли передумает, начал подниматься со своего места.

– Давай, давай, покажи нам, что тебя так сильно порадовало. Какие такие важные дела отвлекают тебя от общения с семьей.

Камиль первый раз видела Льва Петровича в гневе. Он как-то странно надулся, сделался огромным, навалившись на стол всем телом, глаза налились кровью, и сейчас он ей напомнил медведя-доминанта, каких ей не раз приходилось видеть в заповеднике, куда они с матерью приезжали на съемки документального фильма о жизни лисиц.

А Лео тем временем взял телефон в руки и протянул отцу.

– А чего ты мне его суешь, ты всем покажи, нам всем интересно, – процедил сквозь зубы мужчина, но телефон все же взял, а когда взглянул на экран, то не удержался и отбросил его на стол, прямо к фарфоровому блюду с крошечными румяными пирожками.

На складном экране модного телефона высветилась фотография, на которой Лео лежал совершенно голый, лицом вниз на широкой кровати, положив руки под подбородок.

За столом повисло гробовое молчание. Камиль прикрыла рот рукой, чтобы не сболтнуть лишнего, Лео стал пунцово-красным, а мать предприняла попытку защитить сына:

– Зачем так волноваться, дорогой, может, это и не наш сын вовсе. Лица-то невидно.

– Что ты говоришь, Марта?! Да если мне принесут в коробке отрубленный мизинец Лео, я смогу точно определить, его это палец или нет. А здесь мой отпрыск во всей красе! – Мужчина повернулся к сыну и, схватив его за плечо, завопил громче прежнего: – Я предупреждал, никаких компрометирующих фотографий?! Посмотри мне в глаза! Говорил? Отвечай, не молчи!

– Пап, ну, может, я просто для картины позировал, – не поднимая глаз, произнес юноша и подался вперед в надежде забрать телефон.

– Для картины? Что же это за картина такая? «Спящая Венера»? А Джорджоне тогда кто? Давай посмотрим, кто это тебе прислал.

«– Си, милая, чем занята?

– Мечтаю о любимом…»

– Бедная девочка, – со вздохом произнесла мать Лео и отвернулась от сына.

– Кто эта девчонка, что испортила мне аппетит? – начиная возвращать себе самообладание, спросил Лев Петрович, вставая из-за стола.

– Ее зовут Симона, все называют ее Сима, а Лео – Си, – тихо ответила Марта.

– Не желаю впредь слышать это имя, – презрительно оглядывая домочадцев, заявил мужчина, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, – понятно?

– Но, отец, я уже пригласил ее на «Щелкунчика».

– Что значит пригласил? В нашей ложе всего четыре места! – вмешалась в разговор Марта.

– Ну вот, как раз мы и Симона.

– А как же Камиль? – продолжала удивляться дама заявлениям сына.

– Камиль сто лет сдался наш балет. Она это время лучше проведет за своим микроскопом или, того хуже, станет препарировать червя, – оживленно стал объяснять юноша, радуясь, что можно перевести разговор на гостью. – Правда, Камиль?

Камиль повернула голову набок, потом задумчиво закатила глаза и, растягивая слова, начала рассуждать:

– Ну, если подумать, то сказки меня перестали интересовать лет в семь, а тем более «Щелкунчик» мне вообще никогда не нравился, я люблю только подопытных мышей.

– Нет-нет. В балете важен не сюжет, а музыка и техника исполнения артистов. Примы и премьеры Михайловского тетра – одни из лучших в мире! – возразил Лев Петрович так, будто он выступал на собрании акционеров. – А симфонический оркестр! Ты представляешь, что такое Чайковский в исполнении живого симфонического оркестра? Ты должна это увидеть!

– Я тоже так считаю, Камиль, – снова вмешалась Марта, как и всегда, поддерживая мужа. – В Петербурге заведено посещать накануне Нового года балет «Щелкунчик».

– Уж не знаю, как у других, а в нашей семье такая традиция точно есть, и у нас принято уважать традиции, – уже на ходу добавил хозяин дома, слегка склоняя перед дамами голову, прежде чем удалиться. – Так что завтра мы, как и положено, идем на балет, при параде, с праздничным настроением и без выходок, – бросая последний грозный взгляд на сына, заключил Лев Петрович и удалился, энергично шагая, несмотря на грузность своего тела. Дверь захлопнулась за его массивной фигурой, но в воздухе еще долго висело невысказанное: "И точка."

Камиль покидала столовую последней, по пути не удержавшись от соблазна прихватить шоколадную конфету и мармелад из серебряной бисквитницы. Когда ее пальцы уже прятали добычу в карман, она встретилась взглядом с горничной, бесшумно убирающей со стола. В глазах служанки читалось не осуждение, а скорее усталое понимание – она слишком много повидала за эти годы в богатом доме.

– Я сейчас принесу вам кувшин для умывания и могу попросить у Валентины вазочку конфет, если хотите.

– Нет, спасибо, – смутилась Камиль, стыдясь своего пристрастия к сладкому. – И зачем кувшин? У меня же своя ванная комната имеется.

Но горничная уже растворилась в недрах дома, будто ее и не было вовсе. А спустя десять минут постучалась в дверь гостевой спальни со словами:

– Можно войти?

– Да, да. Проходи, – отозвалась Камиль, прохаживаясь босыми ногами по шелковистому иранскому ковру, думая, что роскошь – смешная, ненужная вещь. Но такая приятная.

Лиза (так представилась горничная) вошла с фаянсовым кувшином и чашей-тазом, расписанными пасторальными сценами.

– Вот, Марта Витальевна просила для вас смешать воду с розовым маслом и цветками горького апельсинового дерева. Я все подготовила. Можете умыться.

– Это что, от прыщей? Так у меня их нет, – обиженно возразила Камиль, рассматривая остальные принадлежности, появившиеся у нее на туалетном столике, пока она гостила в загородном доме Кира Сухарева.

– Нет, что вы. Прыщи здесь ни при чем, – поторопилась успокоить ее горничная. – Масло нероли из цветков апельсина сделает вашу кожу еще более сияющей.

– А-а-а… – протяжно произнесла Камиль и взяла в руки плоскую перламутровую шкатулку розового цвета.

– Если ты такая умная, Лиза, может, тогда объяснишь мне, для чего это?

– Конечно-конечно. Марта Витальевна мне его вручила сегодня утром и наказала быть крайне осторожной. Это чуть ли не музейная редкость, – с готовностью отозвалась горничная и аккуратно нажала на крупную жемчужину-замок на крышке шкатулки.

– Вуаля! – радостно произнесла Камиль, как только крышечка открылась, обнажая крошечные инструменты из слоновой кости и серебра. – Так это же допотопный несессер!

– Да, тут ножнички, пилочки для полировки ногтей и даже есть костяная расческа для ресниц и бровей.

– Интересная штука, и правда старинная, судя вот по этому крючку с ручкой. Боюсь спросить, а что им отковыривать?

– Марта Витальевна таким не пользуется, по-моему, она говорила, что это крючок для шнурования перчаток.

Камиль присмотрелась к клейму на внутренней части крышки и прочитала вслух: «Фаберже».

– Понятное дело: когда создавали этот несессер, дамы шнуровали себе перчатки, а сейчас этот крючок – ни что иное, как рудимент.