Мирослава Чайка – Элитная западня. Часть первая. Чужие тайны (страница 6)
Ева слегка приподняла плечи – легкое, почти невесомое движение. В ее глазах на мгновение вспыхнул живой блеск, но тут же погас:
– Я бы с удовольствием, но сегодня слезно обещала Натали не ввязываться в истории.
– А кто такая Натали?
– Это моя мама.
Юноша расхохотался в голос:
– Ах, Ева, если бы только знала, сколько раз я давал слово Валентине Ивановне…
– Ну я уже заметила, что ты не привык держать свое слово.
– Ладно, давай договоримся так, ты сейчас поешь здесь что-нибудь, а я пока раздобуду для тебя шлем.
– А зачем мне шлем? – удивленно глядя на юношу, произнесла Ева.
– Так мы поедем на мотороллере.
– На мотороллере? Ну нет, – она хотела сказать, что боится, что это опасно, что у неё сердце замирает при одной мысли о скорости… но вместо этого лишь пожала плечами с напускной беззаботностью.
– У меня Веспа, – объявил Тема.
Слово «Веспа» задело её, как случайный аккорд забытой мелодии. Всплыли Рим, школьные друзья, смех, обещания прокатиться на рассвете, так и не сбывшиеся. Они тогда столько всего упустили в потоке других приключений, а теперь… Теперь этих друзей уже не вернуть.
Глупая, щемящая тоска сжала горло. Но Ева встряхнула резко волосами, будто отгоняя наваждение.
– Ладно, – сказала она Артёму, и в её глазах вдруг вспыхнул тот самый огонь – легкомысленный, почти дерзкий. – Иди за шлемом. А я предупрежу подругу, что исчезну ненадолго.
В это время Лана слонялась между гостями, раздражённо кусая губу. Опять этот вечный Евин свет, в котором она растворялась без остатка. Даже Инга не запомнила её имени, будто и не пыталась.
Она плюхнулась за столик, машинально схватив гамбургер. Вялый салат вываливался из булки, словно насмехаясь над ней. Картошка фри оказалась такой же безвкусной, как и этот вечер.
Рука сама потянулась к изящному заварному чайнику. "Хотя бы чай будет нормальным", – подумала она, наливая золотистую жидкость.
Она опрокинула содержимое стаканчика одним движением – и мир внезапно перевернулся. Глаза расширились от неожиданности, рот сам собой открылся в немом «о», а руки забились перед лицом, как испуганные птицы. Алкоголь. Конечно же алкоголь – жгучий, неожиданный, прекрасный в своем коварстве.
Но уже через мгновение горечь сменилась теплом, разливающимся по телу сладкими волнами. Настроение – капризная штука – вдруг сделало пируэт. Лана улыбнулась сама себе: может, сегодняшний вечер не так уж безнадежен?
Ее взгляд скользнул по залу и зацепился за второй чайник – одинокий, забытый у окна. Она двинулась к нему почти бегом, внезапно обеспокоенная, что кто-то может опередить ее. Но нет – судьба наконец-то улыбнулась: вокруг ни души.
Не садясь, опершись бедром о край стола, она налила еще. Второй глоток обжег уже не так сильно – теперь это было похоже на объятия старого друга. Неловкость, злость, чувство невидимости – все это растворялось с каждой каплей.
Через пятнадцать минут эйфория обернулась жестокой насмешкой. Ноги стали чужими – вялыми, непослушными, будто принадлежащими кому-то другому. Сознание затянуло молочной пеленой, а в горле встал противный, липкий комок. Лана поднялась, пошатываясь, подкатила мучительная волна тошноты – надо было добраться до туалета, и быстро.
Но тут её настигли голоса. Тарэк, Максим, Инга. Они стояли спиной, и их слова резали чётче, чем лезвие.
– Твоя новая протеже…очень недурна собой, – произнёс Тарэк с холодной расчётливостью. – Она подойдёт для нашего дела. Ты молодец, Инга.
Лана замерла, сжав кулаки. В висках стучало, тошнота подкатывала с новой силой, но сейчас её больше тошнило от их голосов.
– Да, ты прав, – вставил Максим с противным хихиканьем. – А вот её подружка – ну истинная «ботаничка».
Он покосился на Петра, ища одобрения. Лана почувствовала, как жар стыда и злости разливается по щекам.
– Не стоит её недооценивать, – сухо отрезал Тарэк. – Такие тихони обычно так отчаянно жаждут внимания, что на всё готовы. Она нам пригодится.
Затем он похлопал Ингу по плечу, снисходительно, как дрессировщик собачонку:
– Так держать. Если и дальше будешь хорошо справляться, скоро переведём тебя в теламоны.
Лане хватило. Она больше не могла слушать – это странное слово «теламон» застряло где-то в сознании, но сейчас было не до него. Прижав ладонь ко рту, она бросилась прочь, сбивая на пути стулья, не замечая осуждающих взглядов.
Горло сжимали спазмы – то ли от выпитого, то ли от этих слов, таких обжигающе-чётких: «ботаничка».
Она бежала, спотыкаясь, и сквозь пальцы шептала:
– Жуткая «ботаничка»… Да, жуткая… Жалкая…
Мир плыл перед глазами. Белый кафель, блестящий и холодный, мелькнул впереди – но дойти не получилось.
Желудок сжался в болезненном спазме, и прежде, чем она успела сделать последнее движение, волна тошноты накрыла с головой.
На идеально белой плитке расплылось темное пятно – унизительное свидетельство ее слабости. Лана закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Не от тошноты – от стыда.
В этот момент она ненавидела себя больше, чем когда-либо.
Ева так и не нашла Лану. Отправив подруге короткое сообщение, она вышла с Темой на улицу. Вечерний воздух был свеж и колюч. Косуха, наброшенная на плечи, внезапно оказалась, кстати.
Ярко-красный мотороллер стоял под фонарем, будто ждал именно их. Тема, ухмыляясь, водрузил на Еву чужой шлем – слишком большой, слишком пахнущий табаком. Но когда он повернул ее к свету, его лицо вдруг стало серьезным.
– Что? – Ева фыркнула, слегка толкая его.
– Ты красивая.
– Только сейчас заметил? – она сделала шаг к «Веспе», проводя пальцами по блестящему боку.
– Какая яркая у тебя оса. Поехали, пока я не передумала.
– Почему «оса»? – удивился он, когда она произнесла это слово.
– Так переводится «веспа». – Ева улыбнулась, вспоминая весну: римские улицы, смех, несостоявшуюся поездку. – Их выпускают с 1946 года, знаешь ли.
Тема рассмеялся:
– Ну ты даешь.
Ева перекинула ногу через сиденье, и внезапно все стало удивительно простым. Чужой шлем, исчезнувшая Лана, ночной холод – все это растворилось, оставив только три вещи: алый блеск мотороллера под фонарем, темную ленту дороги и тепло Тёминого свитера под пальцами. В такие моменты жизнь внезапно обретает кристальную ясность, не нужно больше ни о чем думать, только чувствовать.
– Хотя бы скажи, куда мы едем, – крикнула Ева в ухо Тёме, цепляясь за него сильнее. – Мне бы знать, что меня ждёт впереди.
– В гараж деда! – его голос сорвал ветер. – Там моя лаборатория.
Лаборатория. Гараж. Ночь. Да, это была худшая идея в её жизни. Но разве все её "правильные" решения когда-либо приводили к чему-то хорошему?
Машины проносились мимо, оставляя за собой светящиеся шлейфы. Голова кружилась, и Ева прижалась лбом к его спине. Под тонкой тканью свитера стучало его сердце – часто, неровно. Она улыбнулась: он волновался не меньше её. Рука сама потянулась успокоить его, но пальцы лишь дрогнули – и сердце под её ладонью забилось ещё быстрее.
Ева подумала, как не похож ее новый знакомый на бывших друзей, в нем не было утонченности и аристократизма Марка, не было брутальности Юры, и он не цитировал Канта, как Паша. Простой. Смешливый. С глазами, в которых читалась какая-то детская готовность удивляться миру.
И в этом было что-то такое… солнечное.
Артём чувствовал, как сердце бешено колотится под её ладонями. Он катал девушек и раньше – смеющихся, кричащих от восторга, цепляющихся за него со страхом. Но эта была другой.
Её пальцы слегка сжимали его тело при каждом повороте, заставляя дыхание сбиваться. Шёлк платья вздымался ветром, обнажая загорелую линию бедра. А этот запах – не духи, нет, что-то земляничное, тёплое, словно летнее поле в зените августа.
Он ожидал от неё холодного шика, а получил это – дурманящую нежность.
На полпути телефон в её кармане забился частой дрожью.
– Остановись, – попросила Ева, и в голосе её появилась лёгкая тревога.
Телефон выплюнул Ланин голос – взволнованный, торопливый. Натали прислала за ними Сергея Ивановича. Срочно. Машина уже ждёт у входа.
Ева выдохнула глубже, чем нужно, будто вместе с воздухом выпуская и нелепый страх этой ночной авантюры.
– Нам нужно вернуться, – сказала она Тёме.
Дорога обратно пролетела мгновенно. Они остановились в тени, подальше от светофора. Ева уже сделала шаг к толпе у входа – там мелькало Ланкино платье, – но Темины пальцы вдруг сомкнулись вокруг её запястья.