Мирослава Чайка – Элитная западня. Часть первая. Чужие тайны (страница 11)

Шрифт

– А вот и принцесса Греза.

Соловьева, услышав слова сына, подумала: «Бедный мой мальчик, снова схватился за несбыточную мечту». Затем она перевела суровое лицо на Еву и процедила сквозь зубы:

– Об этом никому ни слова!

Ева, чтобы не расплакаться, выбежала из гаража, так и не заметив на столе, заваленном упаковками от заказной еды, картонные коробки из-под пиццы, на которых была изображена та самая загадочная красная эмблема, которую они с Ланой обнаружили на форме сына миллионера – золотой диск с буквами «ДП», расшифровывающимися не иначе как «Добрая пицца».

Глава 4. Ящик Пандоры

Александр ненавидел суету во всех ее проявлениях. Хаотичные движения, нервная спешка, беспорядочная болтовня – всё это вызывало у него почти физическое отвращение. Поэтому каждое утро он начинал одинаково: просыпался с первыми лучами солнца, ещё несколько минут лежал неподвижно, вспоминая сновидения, которые всегда были удивительно яркими и осмысленными. Затем неторопливо поднимался и отправлялся в душ.

Его ежедневный ритуал был почти священнодействием: он тщательно мыл свои густые, черные как смоль волосы, дважды нанося шампунь, затем кондиционер, который пахнул сандалом и амброй. Высушив волосы мягким полотенцем, втирал в них капельку арганового масла – ровно столько, чтобы придать им благородный блеск. Перед зеркалом изучал своё гладко выбритое лицо, с правильными чертами и густыми бровями, доставшимися ему от отца-южанина. Удовлетворенный отражением, направлялся на кухню, где его уже ждал горячий завтрак.

Мать, невысокая полная женщина с красноватым носом и вечно встревоженными глазами, наблюдала за ним с обожанием. Ее переполняла гордость: сын вырос поразительно красивым, целеустремленным, шел прямой дорогой к дипломатической карьере. Лишь одна мысль временами омрачала ее радость – страх, что какая-нибудь девчонка разрушит их планы. Но Александр никогда не говорил о девушках, и мать утешала себя тем, что его интересуют только карьера, наука и спорт.

Но в это утро что-то пошло не так. Войдя на кухню, Александр увидел за столом отца, что само по себе было необычно, тот появлялся только к обеду. В руках у отца были два странных бумажных листка, похожих на игральные карты.

– Доброе утро, сынок, – непривычно бодро произнес отец. – Мы с мамой приготовили тебе сюрприз.

Александр замер у стола, его тонкие пальцы нервно сжали край столешницы.

– Я ненавижу сюрпризы, – произнес он, заставляя уголки губ приподняться в подобии улыбки. Голос звучал ровно, но в глубине глаз тлели искры раздражения. Он опустился на стул перед остывающим омлетом.

Отец, не замечая напряжения, с трогательным энтузиазмом протянул ему два билета:

– Это на финал St. Petersburg Open. Мы знаем, как ты любишь теннис. Правда, мать не сможет пойти… Но зато я наконец-то пойму, в чем там суть.

Бумага под пальцами была приятно шершавой. Александр почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее и колючее.

– Вам не пришло в голову спросить мое расписание? – Он резко встал, отодвинув стул с неприятным скрипом. – У меня в это время семинар по международному праву.

Отец лишь добродушно подмигнул:

– Один пропуск, не преступление. Иногда нужно позволять себе маленькие слабости.

Тут мать, сияя, вытащила из-под стола коробку. Ее глаза блестели, как у девочки:

– Но и это еще не все, – вмешалась она, – я на днях получила премию и сэкономила еще кое на чем, и смотри, какие мы кроссовки выбрали для тебя. В магазине сказали, что в таких только профессионалы играют, теперь не стыдно будет показаться на корте, а то я спать не могла, все думала, как ты в своих старых кедиках там играешь, – закончила воодушевленно Мария Семеновна, теребя в руках обувную коробку.

Александр закрыл глаза. В висках стучало.

– Мама, я же просил… Ну зачем ты тратилась, я уже много раз говорил… мне все это не нужно, мне плевать на одежду.

Но она уже гладила коробку, словно это была не обувь, а нечто драгоценное:

– Сашенька, не кипятись, я рада, что ты не такой, как вся нынешняя молодежь, и тебе чужды мещанские идеалы, но все-таки от самого необходимого отказываться нельзя. Даже Ницше носил ботинки, дорогой.

Юноша стоял, тяжело дыша, и корил себя за дикую реакцию, но совладать с собой не мог и тут же отправился к себе в комнату. Грудь вздымалась, как после долгого бега. Он проклинал себя за эту детскую вспышку, но нервы уже были натянуты, как струны.

Механически он начал бросать вещи в сумку – свитер, книгу, туалетные принадлежности. Ящики комода хлопали с непривычной резкостью. Молния заела и он, стиснув зубы, выдохнул: "Черт!" – нарушив тем самым негласный запрет на брань в этом доме, где даже разногласия выражались вежливыми полутонами.

Через десять минут он вышел к родителям, уже остывший, с привычной маской спокойствия на лице. Они стояли в прихожей, как всегда, готовые проводить своего единственного сына – мать с тихой грустью в глазах, отец с напускной бодростью. Александр вежливо поблагодарил их за подарки, поцеловал мать в щеку и уже взялся за ручку двери…

– Саша, дорогой! – раздался за спиной голос отца. – Ты же ракетку забыл.

Александр обернулся. В дверном проеме стоял его отец, вдруг показавшийся таким старым, таким беззащитным с этой теннисной ракеткой в дрожащих руках.

– Ты опять все перепутал, папа, – сказал Александр, и голос его неожиданно дрогнул. – Сегодня праздник первокурсника. Я еду за город. С ночевкой.

Он быстро повернулся и почти побежал вниз по лестнице, не в силах смотреть в эти родные, любящие лица. Каждый шаг отдавался в сердце острым уколом. Он бежал не только от них, но и от самого себя, от того идеального сына, каким они его знали.

На улице, наконец, вдохнул прохладный воздух – резкий, как правда, которую он так тщательно скрывал. Впереди был праздничный день и вечер с однокурсниками, выпивка, смех, свобода… Но почему-то именно сейчас, впервые, он почувствовал, что это настоящее предательство – притворяться перед самыми близкими.

Дома он разыгрывал из себя примерного сына – учтивого, почти святого. В университете же носил маску богатого наследника, хотя на самом деле даже чашка кофе в студенческой столовой была для него роскошью. Две маски, две лжи, и нигде ни капли правды. Где-то между ними должен был существовать он сам, но чем дольше длилась эта игра, тем труднее было вспомнить, кем он был на самом деле.

«Как забавно, – подумал Александр с горькой усмешкой, – человек может так легко потерять себя, даже не заметив, когда именно это случилось».

Хотя нет, точка отсчета была. Он помнил тот день с поразительной ясностью, как помнят моменты, когда жизнь неожиданно поворачивает в новое русло. Возвращаясь с подготовительных курсов, он случайно нагнал у Светлановской площади профессора, читавшего лекции по истории стран СНГ.

Старик, перешагнувший седьмой десяток, но сохранивший изысканность жестов и ясность мысли, охотно поддержал разговор. Он говорил с теплотой, отмечая способности молодого человека, и Александр, польщенный, уже видел себя блестящим дипломатом, чья карьера складывается как нельзя лучше, когда вдруг старик провёл морщинистой рукой по лбу, и тон его изменился:

– Вы талантливы, юноша. Но знаете ли, в этих кругах талант – лишь входной билет, который быстро теряется среди прочих. Слышали выражение "потомственный дипломат"?

– Разумеется, – кивнул Александр, ощущая, как почва уходит из-под ног.

– Без принадлежности к этому клубу… – старик сделал многозначительную паузу, – вам потребуются исключительные связи.

– Я заведу нужные знакомства в университете! Глаза Александра вспыхнули решимостью:

– О, мой мальчик, – печально улыбнулся собеседник, – их круг напоминает старинный фарфоровый сервиз – красивый, утончённый и совершенно закрытый для посторонних. Будь вы хотя бы наследником состояния…

В этот момент Александр принял решение, от которого сжалось сердце: он скроет своё скромное происхождение. Лишь одно мучило его, как смотреть в глаза родителям, зная, что вскоре ему придётся стыдиться той самой семьи, чьи жертвы позволили ему оказаться здесь.

… Александр пересек двор, минуя розовеющий в утреннем свете фасад соседского дома и пустынную в этот час детскую площадку с потускневшими от осенних дождей качелями. Ноги сами привели его в сквер, где клены стояли, словно охваченные пламенем: багряные, золотые, янтарные.

Уверенно свернул к знакомой беседке, почти полностью скрытой пожелтевшим клематисом. Это место давно стало его убежищем. Сев на скамью, закрыл глаза, вдыхая прохладный воздух, пахнущий опавшей листвой и чем-то еще, возможно, последними цветами, цепляющимися за жизнь перед наступающей зимой.

До лекций оставалось время. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, снял тот самый галстук – скромный, купленный матерью в супермаркете, стянул тонкую дешевую ветровку. Пальцы нашли в портфеле белый кардиган, мягкий, с идеальным кроем. Он натянул его на плечи, затем поменял дешевые студенческие часы на элегантную реплику швейцарских, а на запястье застегнул кожаный браслет с позолоченным якорем. Последний штрих – уверенным жестом расправил прилизанные назад волосы, так, чтобы густой чуб эффектно падал на лоб.

10 11 12 13 Вперед