Мирослава Чайка – Баядерка должна умереть (страница 9)

– А на счёт кадров, так это мама у меня всё мечтала кулинарную книгу выпустить, вот мне и приходилось снимать её работы, – соврал Дмитрий первое, что пришло в голову, и покраснел.

– И что, получилось?

– Нет, – ещё больше смутился Дмитрий, вспоминая маму-пианистку, которая готовить не любит, а съёмки и вовсе ненавидит.

– Издать книгу – это недешёвое удовольствие. Нам, бедным людям, такое не по карману, – ответила Вика и тут же прикусила язык, подумав: «Господи, что я несу? Какие бедные люди? Как неловко».

Дмитрия от её слов тоже бросило в жар. Первый раз его кто-то открыто назвал бедным. Он, конечно, сейчас экономил каждую копейку, в складчину с Зориным покупал продукты, ходил в бесплатные часы в тренажёрный зал, не ел в студенческом кафе и не пользовался услугами такси, но ему даже в голову не приходило, что люди так открыто будут называть его бедняком. Ещё больше он не ожидал, что это его так заденет.

Первым желанием было возразить этой девушке громко и настойчиво, как сделал бы всякий не до конца уверенный в собственной правоте. Потом Дима почувствовал, что задето его мужское эго, тогда ему захотелось показать девушке свой банковский счёт. Но всё это выдало бы неустойчивость его веры в то, что бедность духовная – вот истинная мука и позор. Вика же просто увидела на его лице смятение:

– Ой прости, я сморозила чепуху. Это я безнадёжная, даже завтрак сгорел, – стала оправдываться она, рассматривая коричневые разводы в каше.

Дмитрий тут же взял из её рук лопатку, но было уже поздно.

– Да, действительно сгорел, – констатировал он. – Но не расстраивайся, вот, возьми половину моего омлета, – протягивая Вике тарелку, предложил Дмитрий.

Ему захотелось вернуть себе утраченное достоинство, стать для этой измождённой девушки героем, может даже принцем. Осознание того, что вторая половина завтрака предназначалась Зорину, и сам он теперь останется голодным, наполнила его такой внутренней гордостью и сытостью, на который не был способен ни один продукт в мире.

Девушка казалась несчастной, даже можно сказать жалкой: с взлохмаченными волосами, в мятой выцветшей пижаме и с лицом в еле затянувшихся ранах. Она пыталась отказаться от его угощения, но Дмитрий настоял. В течение дня эта неловкая встреча на общей кухне всё не шла у него из головы, и он невольно стал думать, чем можно будет угостить эту девушку завтра.

– Соколов! Я, по-вашему, для чего здесь стою? – послышался голос дирижёра Григория Ломова, и Дмитрий понял, что задумался и отстал от оркестра.

– Извините, – опуская смычок проговорил он, внимательно всматриваясь в ноты.

– Так, двадцатиминутный перерыв, – укоризненно глядя на Диму, добавил Ломов и первым покинул репетиционный зал.

Тут же возле Дмитрия появился Зорин, протянув ему небольшую шоколадку:

– В медленной части это альты ушли вперёд.

– Нет, это я облажался.

– Да ну, не бери в голову. Мне кажется, во всём виноват пианист, я даже не знаю за кем следить, за ним или за дирижёром. Ладно, не переживай, придём домой, я сделаю тебе массаж воротниковой зоны, – поправляя очки, с серьёзным видом стал рассуждать Зорин, – это очень действенный способ усилить работу головного мозга и привести в порядок нервную систему.

– Мне только этого не хватало, – сунув шоколадку в рот, ответил Дмитрий и тяжело вздохнул, – мои нервы сейчас бы успокоил хороший секс.

От этих слов Зорин ярко покраснел, а Дмитрий громко расхохотался.

Десять лет назад

– Дима, почему я не слышу ни звука? Чем ты здесь занят? – послышался голос матери и на пороге возник утончённый силуэт красивой женщины с уставшим бесцветным взглядом. – Ты подготовил пьесу? Концерт уже через неделю.

– Да, мамочка, я как раз разбираю ноты, – ответил десятилетний Дима, молясь, чтобы мать не прошла в комнату и не заметила, что на пюпитре поверх нот стоит раскрытая книга Артура Конан Дойля «Приключения Шерлока Холмса».

Сердце бешено колотилось, на лбу выступили капельки пота, а когда женщина всё же сделала несколько шагов вперёд, Дима и вовсе был готов разрыдаться от стыда. Но она присела на край дивана и заговорила, понизив голос:

– Знаешь, Митенька, ты сейчас отложи ноты и отправляйся в кафе, что у нас внизу. Там дедушка Ваня тебя ждёт. Хочет поговорить по поводу подарка на Новый год, – женщина почему-то не смотрела в глаза сыну и теребила в руках платок, потом глубоко вздохнула и продолжила ещё тише. – Ты конечно же помнишь, что должен попросить новый инструмент. У тебя большой талант и нам нужна хорошая скрипка.

Дима знал, когда мама называет его Митей, то значит она волнуется. И сейчас должен был просто встать и исполнить её просьбу, но он почему-то заупрямился:

– Дедушка утром звонил, сказал, что ждёт не только меня, но и Борьку, а я не хочу с Борькой, он не настоящий его внук. И вообще, почему папа не хочет жить с нами? Почему он Борьку называет сыном? Это же я его сын!

Женщина слушала молча, но с каждым Диминым словом становилась всё бледнее и бледнее, а потом и вовсе отвернулась и украдкой вытерла катившуюся по щеке слезу. Мальчик разволновался, раньше он не догадывался, что мама так страдает из-за ухода отца. Она всегда держала себя спокойно и уравновешенно. Даже иногда говорила подруге, что теперь у неё больше времени для занятий музыкой.

– Ты что, плачешь? – вытаращив глаза растерянно промямлил мальчик и, желая успокоить мать, резко крикнул. – Никуда я не пойду! Не нужна мне их скрипка!

По пути он задел сборник с нотами, тот повалился на пол, а следом неуклюже приземлился и томик повестей Конан Дойля. Дима замер, хлопая ресницами, не находя слов оправдания, а Людмила Васильевна вдруг рассмеялась и крепко прижав к себе сына скомандовала:

– Давай, давай, отправляйся в кафе. Если есть возможность, грех ей не воспользоваться. Страдивари он, конечно, тебе не подарит, даже если бы и очень хотел, но Отто Бергер, размером ¾ нас вполне устроит.

В тот Новый год скрипки в подарок Дима не получил, потому что вопреки наставлениям матери попросил у деда видеокамеру, по примеру «ненастоящего» сына своего отца Бори и стал снимать короткие сюжеты из своей жизни. Занятия скрипкой он, конечно, не бросил, и даже стал прилежнее репетировать, поскольку всегда хотел порадовать маму. А камера и скрипка так и жили бок о бок в Диминой комнате, пока он из маленького Митеньки не превратился в знаменитого блогера DiMass, и параллельно в талантливого, но никому не известного скрипача.

Глава 6

Мелодия незнакомца

Здание следственного управления напоминало бетонный бункер – серое, непроницаемое, отчуждённое. Берт ощущал его холодную враждебность кожей, пока постовой в пятый раз повторял заученную фразу: «Записывайтесь через электронную очередь».

Он отступил, чувствуя горький привкус поражения. Прислонился к нагретой солнцем стене и достал телефон. На экране появилось фото майора Марата Чадова. Холодные глаза, собранность во взгляде, жесткая складка у губ. Человек-крепость.

«Хорошо, – подумал Берт. – Будем брать крепость осадой».

Он устроился на скамейке напротив, настраивая себя на длительное ожидание. Но судьба, как оказалось, была к нему благосклонна. Ровно в 13:00 дверь распахнулась.

Мужчина, вышедший на крыльцо, был точной копией своего фото – тот же безупречный костюм, та же собранность, то же холодное напряжение в плечах. Он говорил по телефону, и даже с десяти метров Берт чувствовал его раздражение.

Следователь достал пустую пачку сигарет, вдохнул табачный дух, демонстрируя жест человека, отчаянно нуждающегося в никотине, но не позволяющего себе слабость.

Ум Берта, поглощённый программированием и тайнами искусственного интеллекта, редко утруждал себя анализом окружающих. Однако следователя он понял мгновенно. Педант. Перфекционист. Бывший курильщик.

Он подошёл быстро, но не суетливо.

– Майор Чадов? Мне нужно с вами поговорить.

Холодный взгляд скользнул по нему.

– Записывайтесь на приём.

– Меня не пускают, – Берт сделал шаг вперёд, перекрывая путь. – И я бы не стал вас ждать, если бы это не было вопросом жизни и смерти.

Следователь попытался обойти его.

– У всех жизнь и смерть. Через канцелярию.

– Я не уйду. Буду дежурить здесь сутками.

Безразличие на лице Чадова застыло, ни один мускул не дрогнул. И тогда Берт произнёс тихо, с надрывом, который невозможно подделать:

– Вы когда-нибудь чувствовали настоящее отчаяние?

Что-то переменилось в каменном лице следователя. Он медленно обернулся, впервые по-настоящему взглянув на говорящего.

Коренастый парень в простой одежде. Уставшие глаза за стёклами очков. Сжатые кулаки. И главное – абсолютная, бездонная искренность.

Чадов молча продолжил оценивать его, считывая детали. Как привык делать с каждым человеком. Открытое лицо. Плечи, ссутуленные под тяжестью забот. Чистые, но поношенные ботинки.

«Не мошенник. Не псих. Реальное горе», – пронеслось в голове.

– У вас есть сорок минут, – резко сказал он. – Мой обеденный перерыв. Кафе через дорогу. И забудьте про «майора» и «товарища следователя». Марат.

Он ненавидел официальности почти так же сильно, как пустые пачки сигарет в своём кармане.

В кафе пахло выпечкой и жареным луком. Они заняли столик у окна. Молчание затягивалось, становясь тяжёлым, почти осязаемым. Наконец, Чадов поймал взгляд Берта и был поражён его открытостью. В этих глазах он не увидел ни тени лести или страха. Это был взгляд человека доброго и уверенного в себе. «С таким, – мелькнуло у Чадова, – обычно ищут дружбы, и, надо полагать, не без оснований».