Мирослава Чайка – Баядерка должна умереть (страница 11)

– Не переживай так, Викуль, – прошептала она. – Всё наладится.

Но прежде, чем Вика успела ответить, перед ней возникла Полякова. Её глаза сузились до опасных щёлочек.

– Ну что, Стронская, допрыгалась до кордебалета? – её голос был лезвием, режущим по живому.

Полякова схватилась за тонкую золотую цепочку на шее Вики:

– Здесь тебе и место.

Резкое движение, и цепочка впилась в кожу, оставив на шее тонкую кровавую полоску.

– Ах ты, гадина! – Вика стирала кровь с шеи, но Полякова уже уходила, её смех эхом разносился по залу.

Нина прижала полотенце к ране подруги, и тихо, почти шёпотом проговорила, с жалостью заглядывая в её глаза:

– Тебе стоит сходить к Жданову. Ты же знаешь, он здесь, как кардинал при дворе. Попросись хоть во второй состав. Скажи, что готова на роль Гамзатти, если не на Никию.

– Убила бы её, – выдохнула Вика, всё ещё чувствуя жгучую боль на шее.

– Не говори глупостей. Иди к Жданову. Его кабинет в главном корпусе.

Вика хотела отказаться, сказать, что добьётся всего сама. Но зеркало напротив показало ей правду – шрамы на лице, пустота в глазах. И она поняла, что гордость – это роскошь, которую она больше не могла себе позволить.

Главный корпус Антареса возвышался как храм. Мраморные полы, портреты великих учёных, тишина, нарушаемая лишь эхом шагов.

Кабинет Жданова находился в самом конце коридора. Массивная дубовая дверь с табличкой «С.И. Жданов. Проректор по научной работе».

Вика замерла перед ней, внезапно осознавая всю абсурдность своей миссии. Что она могла предложить человеку, который вращался среди городской элиты? Изуродованное лицо и надломленную карьеру?

Её рука дрогнула, но она уже стучала. Три раза – чётко, как когда-то выбивала дроби на сцене.

Дверь открылась бесшумно. В глубине кабинета стоял мужчина лет пятидесяти, с лицом аристократа и глазами хищника. Он держал в руках раскрытую книгу и нехотя повернул голову.

– Да? – голос был мягким, но в нём чувствовались стальные нотки.

Вика сделала неуверенный шаг вперёд, ощущая, как от напряжения на шее, под золотой цепочкой, снова выступили капельки крови.

– Профессор Жданов? Я хотела с вами поговорить. По поводу… роли в «Баядерке».

– Заходите.

Дверь закрылась за её спиной. Тишина кабинета поглотила её, как вода тонущий корабль.

Жданов не предложил ей сесть. Он медленно обошёл свой рабочий стол, его пальцы скользили по полированной поверхности, как у опасного зверя, охраняющего свою территорию.

Он остановился напротив, взгляд – холодный, безжалостный скальпель – медленно и методично оценивает её: поношенные балетки, старая лента в волосах, шрамы на лице и самое главное – отчаяние в глазах. Он впитывал это, как губка.

– Ну-с, Стронская, – его голос тихий, почти бесстрастный, и от этого ещё более жуткий. – Вы что-то хотели сказать. Я весь внимание.

Вика, подавив ком в горле, начала сбивчиво говорить о «Баядерке», о втором составе, о том, что готова на любую роль, лишь бы танцевать. Она упомянула свои прошлые заслуги, свою технику.

Жданов слушал не перебивая. А когда она замолкла, выдохнувшись, в кабинете повисла тягостная пауза. Он медленно, с театральным разочарованием покачал головой.

– Неужели, – язвительные нотки в его тоне больно задели гордость девушки, – вы всерьёз полагали, что я, Семён Иванович Жданов, опущусь до того, чтобы покровительствовать вам? Так пошло.

Он сделал шаг вперёд. Вика инстинктивно отступила.

– Вы что, думаете, искусство, тем более искусство балета, – это благотворительность? – его голос стал крепче, в нем зазвучало презрительное недоумение. – Место в «Баядерке»? Вам? Сейчас?

Он усмехнулся.

– Вам нужно было следить за внешностью, Стронская. И за дисциплиной. Талант, каким бы ярким он ни был, – он сделал паузу, чтобы его слова повисли в воздухе, – не терпит такого наплевательского отношения. Он хрупок. Он требует жертв. Постоянных. А вы… – его взгляд снова скользнул по её шрамам, – вы свою жертву принесли явно не на алтарь искусства.

Он развернулся и отошёл к окну, словно глядя на что-то очень интересное во дворе, демонстративно показывая, что разговор окончен, и она больше не стоит его внимания.

– Теперь я не могу вам помочь. Вы один на один с этим. Со своим провалом. Примите это. И не тратьте больше моё время.

Эти слова звучали как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. В них не было злости, не было эмоций, только констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. Он не просто отказывал ей. Он стирал её как артистку. Как личность. Он говорил ей, что она – ничто, и помощи ждать неоткуда.

Вика стояла несколько секунд, парализованная. В ушах звенело. Она не помнила, как вышла из кабинета, как спустилась по лестнице. Она просто шла, а в голове стучала только одна фраза, как набат: «Вы один на один с этим».

Она выскочила на улицу и направилась к морю. Увидев крутой спуск, ускорила шаг, потом побежала выкрикивая в воздух:

– Что делать? Что мне теперь делать? – не замечая ничего вокруг, она рыдала во всё горло, а когда вспомнила, происшествие на яхте в страхе пронзительно завопила. – Они же найдут меня, а если не они, то полиция!

Она бежала. Каменная лестница, узкая и крутая, словно вырезанная в скале самой природой, уходила вниз, к морю. Каждый шаг отдавался в её висках, каждый камень под ногами виделся последним препятствием перед пропастью. Её мысли были там, внизу, где волны бились о скалы, где вода была такой холодной и безмятежной, что обещала забытьё.

Казалось, выхода нет и смысла в этой никчёмной жизни тоже нет, и она бросилась к воде, ступая босыми ногами на мокрый прибрежный песок!

Но тут из воды, словно из самой морской пучины, появился молодой человек. Он фыркал, отряхивая мокрые волосы, и, выходя на берег, заметил Вику, которая стояла на краю, вся в слезах. Фигура её, сгорбленная и дрожащая, казалась такой хрупкой, что он, не раздумывая, крепко схватил её за руку.

– Вика!? – его голос прозвучал резко, почти испуганно. – Ты что здесь делаешь?

– А тебе какое дело? – с трудом переводя дыхание, выкрикнула она, пытаясь вырвать руку. – Отстань, Соколов, не до тебя сейчас!

Но он не отпускал. Его руки, сильные и уверенные, обхватили её за талию. Он поставил её перед собой, словно пытаясь вернуть к реальности:

– Постой, если ты решила покончить с собой, так нужно камень привязать к шее, а то через пару секунд всплывёшь как поплавок.

– Придурок, – еле слышно отозвалась Вика, но в её голосе уже не было прежней злости. Она всхлипнула и стукнула его кулаком в грудь. – Мокрый весь, одежду мне замочил.

– Ну, в море, я думаю, ты намокла бы больше, – парировал он, всё ещё удерживая её одной рукой, ожидая, когда она успокоится.

И только после того, как дыхание её стало ровным и остановился град слёз, Дмитрий отступил на шаг в сторону.

– Ну что стряслось? – приглашая присесть на балийский плетёный коврик, расстеленный на песке, произнёс он с участием.

– Что, что. Лицо моё стряслось! – выпалила Вика. – Видел, какие язвы и шрамы? Все летит в тартарары. Да ещё и опоздала на неделю и теперь не станцую Баядерку.

– Ну и ладно, – пожал он плечами, пытаясь снять напряжение, – по-моему, в конце Баядерка должна умереть. Кому нужна роль мертвяка?

– Много ты понимаешь. Это должна была быть моя звёздная роль, – проговорила Вика, глядя на нервную рябь моря, – а теперь я чувствую себя так, будто у меня отняли будущее. Его больше нет!

– Глупости, – сказал он, его голос был твёрдым, но не лишённым тепла.

Я думаю, у тебя впереди ещё много сольных ролей и без Баядерки.

– Как у тебя всё просто! – вдруг начала распаляться Вика. —Ты ведь никогда не был Примой. Сидишь там в своей оркестровой яме, пиликаешь на скрипке, точно так, как и двадцать других скрипачей. А моё место заняла Марго, противнейшая девица. Ну ничего, я ей ноги вырву, не зря у меня пять сестёр, будет знать, как становиться у меня на пути.

– У тебя пять сестёр?

– Да, – Вика горько усмехнулась, – и все потенциальные невесты по маминому разумению. Наш дом напоминает проходной двор женихов. Мама считает, что главное в жизни – удачно выйти замуж, желательно за богатого. «Красота пройдёт, а деньги останутся» – её любимая поговорка. И знаешь, сейчас я готова с ней согласиться. Будь у меня богатый муж, я бы не умоляла о жалкой роли в кордебалете. Я бы уехала и, к примеру, открыла свою школу танцев.

– Вика, не думаю, что богатый муж – то, на что стоит полагаться.

– Да что ты об этом знаешь?

Дима отвёл взгляд, но внезапно продолжил:

– Вот у меня, богатый отец, но нам с мамой от этого мало радости. Я был совсем пацаном. Пришёл из школы, а дома странная тишина. Мама стоит у окна, бледная. А отец собирает чемоданы. Я стал спрашивать, куда он уезжает, а он громко сопел и не мог ответить. А когда направился к двери наконец произнёс, что теперь будет жить в другом месте. И тут меня понесло. Я стал рыдать, помчался за ним следом, вцепился в пиджак и стал умолять остаться. Обещал хорошо учиться, прилично вести себя. Хватал его за ноги, отнимал чемоданы. Пока мама не остудила мой пыл одной фразой: «Не унижайся!». Как же я потом корил себя за эту слабость. Чем становился старше, тем позорнее себя чувствовал. Тысячу раз прокручивал эту ситуацию, придумывал нужные слова и очень стыдился, что тогда не мог сдержать отчаяние.