Мирослава Чайка – Баядерка должна умереть (страница 10)
– Ну, Роберт Никитин, – следователь отправил первую ложку куриного бульона в рот, – ваши сорок минут пошли. Начинайте с самого главного. И постарайтесь не разочаровать.
– Да, конечно, – Берту показалось, что он вот-вот запутается в словах. Он отставил чашку с кофе, облокотился о стол, сцепив пальцы в замок. Его взгляд скользнул по шраму, рассекающему правую бровь следователя. «Боевое ранение? Или что-то другое?» – мелькнула мысль. – Происшествие, о котором я хочу поговорить, случилось ровно год назад. Исчезла моя мать, Анна Сергеевна Никитина. Дело закрыли, списав на несчастный случай – утопление. Но я никогда не верил в эту версию. А теперь у меня есть доказательства, что следствие шло по ложному пути. Я уверен, что она жива. Просто… не может вернуться.
Он замолчал, сделал глоток крепкого кофе. Следователь медленно отложил ложку, его пальцы снова потянулись к пустой пачке сигарет в кармане. Знакомый жест нервного напряжения.
– Роберт, прежде чем вы продолжите, я задам вам один вопрос. Не как сыну, а как взрослому мужчине, способному трезво оценивать ситуацию: вы допускали мысль, что ваша мать могла не захотеть возвращаться? Причины могут быть разными. Все мы люди.
Берту захотелось вскочить, опрокинуть стул, сделать что угодно, лишь бы не видеть этого спокойного, аналитического выражения на лице следователя. Этот вопрос преследовал его месяцами, мучил по ночам. Да, он представлял себе разные варианты – новая семья, побег от рутины, даже жизнь отшельника где-нибудь в горах. Но каждый раз мысль упиралась в одно.
– Нет, – его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. – Никогда. Мама и моя сестра Алина… они были как одно целое. Она не могла бы просто оставить её. Ни за какие сокровища мира.
– Мы договаривались без эмоций, – следователь снова взялся за ложку, но его глаза не отпускали Берта.
– Хорошо, без эмоций. Но вы должны понять: да, маме всего сорок два, на момент исчезновения – сорок один. Она красивая женщина. Но это ничего не меняет. Она не ушла бы просто так. Оставить нас – это одно. Но оставить свой сад? Вы должны были видеть её розы. Она вкладывала в них душу. Каждый бутон был для неё как ребёнок. Укрывала их от мороза, боролась с вредителями… Это была её страсть.
– Стоп, – Марат поднял руку. – Давайте ближе к делу.
– Это и есть дело. Я хочу, чтобы у вас не осталось сомнений.
Берт умолк, сглотнув ком в горле. Марат внимательно смотрел на него, и в его взгляде появилось что-то новое – не просто профессиональный интерес, а глубокая, сосредоточенная серьёзность.
– Хорошо, – наконец сказал он. – Расскажите всё. С самого начала. И не упускайте деталей. Особенно про розы. Иногда именно такие мелочи… – он не договорил, но Берт понял. – Допустим, версия о добровольном исчезновении отпадает, – Марат отодвинул тарелку, его взгляд стал тяжёлым, проницательным. – Тогда расскажите, как именно она утонула.
Берт откинулся на спинку стула, с силой потёр глаза. Когда он опустил руки, ресницы были влажными. Следователь жестом подозвал официанта, заказал стакан воды. Его собственный аппетит бесследно исчез.
– В прошлом году она познакомилась с моим научным руководителем, – голос Берта был напряжённым, но ровным. – Я тогда учился в магистратуре Антареса. Жданов почему-то понравился маме, и они стали встречаться.
– Какое отношение это имеет к делу? – брови Марата поползли вверх.
– Самое прямое. В тот день утром Жданов впервые за полгода зашёл к нам на завтрак, а потом якобы увез её на пляж. При том, что шторм был жуткий. Зачем? Непонятно.
– И там она утонула?
– По версии следствия – да.
– Ну, бывает, – Марат отвёл взгляд, его пальцы снова потянулись к пустой пачке сигарет. – Не стоило купаться в шторм.
– Вот в чём дело! Она не купалась! – Берт ударил ладонью по столу, заставив задрожать посуду. – Они просто шли по берегу. По версии Жданова – волна сбила её с ног. Она упала, а тут вторая волна… Он якобы не успел среагировать, когда её утянул тягун.
Марат резко выпрямился. Его лицо моментально покраснело, а шрам на брови проступил мертвенной белизной.
– Тягун? – его голос прозвучал как удар молота. – Что ещё за чёртов тягун? Вы мне голову морочите?
Берт уже лихорадочно рылся в телефоне, его пальцы дрожали.
– Вот, смотрите! – он протянул телефон следователю, тыча в экран. – Это реальное природное явление!
Марат скептически взглянул на экран, но его взгляд зацепился за научное описание. Берт, не дожидаясь, зачитал вслух, его голос звенел от напряжения:
– «Тягун – опасное прибрежное течение, направленное под прямым углом от берега в море. Скорость достигает трёх метров в секунду, сила достаточна, чтобы утянуть взрослого человека…»
Он вскочил, говоря всё громче, привлекая внимание других посетителей. Полностью забыв о просьбе следователя.
– Понимаете, Марат Осипович, вода с такой силой уходит обратно на глубину, что если ещё и шторм…
– Хорошо! – резко оборвал его Марат, окидывая взглядом заинтересовавшихся посетителей. – Успокойтесь и сядьте. Допустим, этот…
– Да не могла она! – Берт швырнул салфетку на стол, его голос дрожал от бессилия. – Мы живём на берегу с детства. Мама плавала как профессиональная спортсменка. И она прекрасно знала, как выбраться из тягуна – сама нас с сестрой учила! Но это не главное… – он сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с эмоциями. – Мне стало известно, что в четыре часа того дня она была жива. Жданов лжёт.
Следователь тяжело вздохнул, отодвинул тарелку с бефстроганов.
– С этого и нужно было начинать, – его голос прозвучал устало. – У вас осталось десять минут, Никитин.
– Хорошо, только слушайте! – Берт схватил со стола вазочку с увядшим цветком, жестикулируя ею. – Мама никогда не покупала мясо в магазинах. Только на рынке, у одного и того же мясника.
– Боже, – Марат провёл рукой по лицу. – Какое отношение это имеет к делу?
– Самое прямое! Мы годами ходили к нему. Он знал маму в лицо. Неделю назад я встретил его на вокзале, он вернулся после долгого отсутствия. И сказал, что видел её в тот день, около четырёх часов. И не одну, а с Немой.
Марат резко поднялся, отодвинув стул.
– Всё. Время вышло. Вы пытаетесь строить теорию на словах какого-то мясника, который полгода молчал? – его голос стал жёстким, профессиональным. – Роберт, вам нужна помощь психолога. Примите факт. И позаботьтесь о сестре, ей, уверен, не легче.
Не дав возможности возразить, он развернулся и направился к выходу. У дверей к нему присоединился коллега.
– Что, опять про ту утопшую? – кивнул коллега в сторону Роберта. – Надоел уже, парень.
– Рассказывает сказки про мясника и какую-то Немую, – буркнул Марат, на ходу поправляя манжеты.
– О, про Немую тут каждый второй байки сочиняет! – коллега хмыкнул. – Лучше бы делом занялся.
Марат кивнул, но на полпути не удержался и обернулся. Стеклянная дверь кафе медленно закрывалась. Стол, за которым они сидели, был пуст. Стул аккуратно задвинут. И на его спинке одиноко висела забытая джинсовая куртка – последнее доказательство того, что этот разговор вообще был.
Что-то ёкнуло внутри, то ли профессиональное чутьё, то ли давно забытое чувство человеческой жалости. Он резко остановился.
– Иди без меня, – бросил он коллеге. – Я… кое-что забыл.
Не слушая ответа, Марат развернулся и быстрыми шагами направился обратно к кафе. Его мозг уже анализировал детали: испуганные глаза Берта, дрожащие руки, слишком уж убедительное отчаяние. И главное – фамилия Жданов. Он ведь видел её в другом деле, в папке с пометкой «Неустановленные свидетельства».
«Чёрт, – подумал он, распахивая дверь. – Возможно, я только что совершил самую большую ошибку в своей карьере».
***
Утро Виктории Стронской было таким же безнадёжным, как и дела Берта. Балетный зал встретил её запахом дерева, пота и боли – знакомым ароматом её повседневной жизни. Она заняла место у центрального зеркала среди других солисток, стараясь не смотреть на своё изуродованное отражение. Но избежать его было невозможно.
Когда в зале появилась Двужильная, кровь в висках Вики застучала африканскими барабанами. Но она не дрогнула. Гордо подняла подбородок, выше – как учили в балетном училище, когда боль становилась невыносимой, улыбка должна оставаться идеальной.
– Доброе утро! – голос Зои Александровны прорезал воздух.
Бывшая балерина, а ныне балетмейстер, напоминала изящную цаплю, которая забыла, что больше не может летать. Её шелковый топ облегал худое тело, а глаза, выцветшие от времени, видели всё – каждую фальшивую улыбку, каждый неточный жест, каждый спрятанный страх.
– О! Стронская собственной персоной, – холодная улыбка скользнула по её лицу. – Опоздавшим и отстающим – место у правой палки.
«Правая палка» – деревянный станок для тех, кого уже списали. Для тех, чьи лица и тела больше не годились для первых рядов. Вика молча прошла к указанному месту, слыша за спиной шепоток:
– Уродина!
Слово прозвучало как пощёчина. Но худшее было впереди. Во время репетиции её будто не существовало, ни в кордебалете, ни в сольных партиях. Она стала призраком в этой труппе.
На перерыве к ней подошла Нина, её соседка по общежитию. В руках она держала полотенце – белоснежное, словно стерильный бинт.