Мирослава Чайка – Баядерка должна умереть (страница 6)

Дмитрий, искушённый путешественник и обитатель московских небоскрёбов, считавший себя человеком, которого уже ничем не удивишь, замер в немом изумлении перед открывшейся панорамой.

«Любопытно, – подумал он, – сколько всё это стоило и кто за это заплатил». Он шагнул на эскалатор, озираясь по сторонам, когда что-то больно ударило его между лопаток.

Обернувшись, он увидел молодого человека, сражающегося с огромным футляром.

– Тысяча извинений, милостивый государь, – пробормотал незнакомец. – Виолончель – не самый удобный спутник.

– Ты выступаешь сегодня? – поинтересовался Дмитрий, отмечая про себя, что «милостивый государь» в устах двадцатилетнего звучит странновато.

– Увы, нет. Мой сосед по комнате, кажется, вообразил себя постояльцем «Ритца». Забрал оба ключа от комнаты. Пришлось оставить вещи у двери, но инструмент, я, естественно, оставить не мог.

В его голосе не было злости, лишь усталая покорность судьбе, что так характерна для музыкантов, вынужденных таскать свои инструменты через все жизненные неудобства.

Дмитрий криво усмехнулся.

– Ты правда думаешь, кто-то позарится на виолончель?

– А вдруг я, как Паганини, душу за неё дьяволу продал? – блеснув очками в пластиковой оправе, парировал собеседник.

Его внешность была до смешного нелепой – два огромных передних зуба, веснушчатый нос, прилизанные волосы. Настоящий кролик из детской сказки. Только вместо морковки – громоздкий футляр с инструментом.

– С соседом тебе явно не повезло, – заметил Дмитрий. – Может он сидит на какой-то дури?

– Бьюсь об заклад, он просто чудак, – вытирая пот со лба, процедил «кролик».

Молодые люди переглянулись. В воздухе повисло неловкое молчание.

– Ты сказал «дурь»? – насторожился виолончелист.

– А ты – «бьюсь об заклад»? – Дмитрий едва сдержал смех.

В кармане брюк его пальцы наткнулись на две пластиковые карточки-ключи от комнаты общежития. Холодный укол стыда пронзил грудь.

– В каком ты номере? – спросил он, стараясь звучать непринуждённо.

– В 336-м. Виктор Зорин.

Дмитрий почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

– Дмитрий Соколов. И… кажется, я тот самый чудак-сосед.

Он хотел добавить что-то о своей московской квартире, о запасных ключах для друзей, но вовремя сжал губы. Влажный от пота воротник рубашки неприятно лип к шее, а мучительная жажда огорчала его всё больше и больше. Праздно болтать не хотелось. И как ни старался он гнать от себя эти мысли, как ни хмурил брови, избалованный организм требовал своё. Дмитрий ускорил шаг. Жажда становилась невыносимой. В баре у входа маячили ряды запотевших бутылок с водой и фужеры с шампанским. Тысяча рублей в кармане казалась насмешкой.

– Хотя бы кондиционеры бесплатные, – пробормотал он, подставляя лицо потоку холодного воздуха.

Зал был переполнен. Пришлось ютиться в последнем ряду – унизительно для человека, привыкшего к VIP-ложам. Открывал концерт струнный квартет. Зорин, пристроив виолончель между ног сель рядом с Дмитрием и, достав из кармана кружевное жабо, с важным видом водрузил его на шею.

– Сейчас скрипка запнётся, – прошептал он.

– С чего ты взял?

– Это моя сестра. У нас как у Штраусов – я талантливый, а она знаменитая.

Дмитрий молча наблюдал, как юноша с комичной внешностью и огромным самомнением бережно обнимает свою виолончель. В этом странном создании было что-то… обезоруживающее.

На сцене зазвучали первые ноты. Где-то в глубине души что-то дрогнуло.

Так начиналась его новая жизнь.

Глава 4

Тот, кто прячется в саду

В доме Никитиных наступило затишье. Берт, человек привычки, заперся в спальне и погрузился в крепкий, безмятежный сон, что свойственен людям физического труда перед ночной сменой.

Алина же, оставив семейные дрязги позади, отправилась собирать виноград. Каменистый склон, по которому она спускалась к морю, был крут и неровен. Лёгкий сарафан, развевался на ветру, а дешевое пластиковое ведёрко, купленное в соседней деревне, постукивало о бедро в такт шагам. Она напевала старинную балладу, но мысли её были заняты романтическими грёзами.

– Ах, и почему меня родители назвали Алиной, – вслух рассуждала она, ловко орудуя кривым ножом, – вот если бы я была Ассоль, то точно бы встретила Грея, а так даже самого затрапезного воздыхателя не видно на горизонте.

Она опустилась на большой тёплый камень, отполированный ею до блеска за долгие годы. В семь лет она рассказывала ему о первых победах. В двенадцать – о первых слезах. Сейчас – о том, что даже в девятнадцать ничего не изменилось. Подруг у Алины не было. Слишком уж отличалась она от других девушек в округе – своенравная, мечтательная, странная в своей прямоте.

Алина нежно погладила нагретый солнцем камень, бросая в рот виноградину за виноградиной.

– Ну что, старина, – прошептала она, – опять никаких алых парусов. Лишь жалкая надувная лодка с каким-то скрюченным рыбаком. И зачем он только сюда направляется. Здесь же можно напороться на камни!?

Судьба рыбака явно заинтересовала Алину. Она даже отставила в сторону ведерко с виноградом, а когда поняла, что вместо рыбака в лодке сидит девушка с длинными темными волосами, то и вовсе поднялась, и медленно направилась к хлипкой изгороди, отгораживающей их участок от каменистого берега.

– Так, так, так… Интересненькое дело, – разговаривала сама с собой Алина, подходя ближе к ограде.

То, что происходило дальше и вовсе повергло Алину в шок. Девушка выбралась из лодки, на которой можно было без труда прочитать название «Безмятежная», огляделась, как испуганный зверёк, нет, даже можно сказать, как загнанный зверь, вытащила лодку на берег. Затем резким движением вонзила кухонный нож в борт лодки. Раз. Два. Три.

Алина наблюдала, как лодка испускала дух с хриплым вздохом.

Только сейчас она поняла, почему так странно выглядела непрошенная гостья. На ней был надет белый изрядно перепачканный банный халат, из ткани точь-в-точь как Алинины вафельные кухонные полотенца. Ну кто, скажите на милость, станет отправляться в плаванье на надувной лодке в белом халате? Впрочем то, что девушка была так странно одета, явно давало понять, что она спасалась или сбежала с какого-нибудь лайнера или большой яхты.

Когда изгородь безжалостно была завалена и на территорию виноградника Никиткиных стала протискиваться мокрая, порезанная, скрученная в уродливый валик надувная лодка, а следом на песчаный грунт ступили босые ноги незнакомки, Алина спряталась за раскидистый куст кизила и, стараясь не слушать быстро бьющееся сердце, придумывала план возвращения в дом. Но когда эти стройные, но всё же чужие ноги прошествовали к старому кусту Муската, она почувствовала боевой дух и сжала руки в кулаки. Потом, словно Маугли, выскочила из укрытия и вцепилась девушке в руку:

– Не смей, трогать дедов виноград! Слышишь?! Воровка! Этот Мускат – семейная реликвия! Сейчас полицию вызову!

Незнакомка ахнула, шлёпнувшись на землю. Нож с глухим стуком выпал из её ослабевших пальцев.

– П-пожалуйста… – она задыхалась, – не звоните…

В её глазах читался не просто страх. Ужас. её лицо, грудь и руки были сплошь покрыты солнечными ожогами. Некоторые волдыри уже лопнули и из них сочилась липкая сукровица. Ногти с остатками дорого маникюра сломаны, заветренные спутанные волосы прилипли к кровоточащим потрескавшимся губам и лихорадочно бегающие глаза ясно давали понять, что она не грабитель, а жертва.

«Пожалуйста, не надо полиции», – последнее, что успела едва слышно прошептать незнакомка, прежде чем её глаза закатились, а тело обмякло на песчаной земле виноградника.

Алина замерла на мгновение, затем, с внезапной решимостью, схватила ржавый ковш у бочки для полива. Тёплая застоявшаяся вода стекала по подбородку незнакомки, когда та пришла в себя и, издав еле слышный стон, припала губами к ковшу. То, как жадно она принялась глотать остатки влаги, выглядело чудовищно.

– Постой, постой! Её нельзя пить, это для полива, – затараторила Алина, неожиданно проникшись к девушке жалостью. Её пальцы непроизвольно сжали тонкое запястье незнакомки. – Пойдём в дом. Там есть чистая вода. И еда. И… ну, вообще всё необходимое.

Но девушка лишь мотала головой, её красивые, миндалевидные глаза, такие живые для этого измождённого лица, метнулись по сторонам, а губы задрожали:

– Нельзя… Лодка… Антарес… – каждое слово давалось ей с усилием, будто она говорила сквозь толщу воды.

Алина вздохнула. В её голубых глазах мелькнуло что-то между раздражением и неожиданной нежностью. Она всегда была слишком добра к бродячим кошкам и сломанным вещам. А эта девушка выглядела одновременно и как та, и как другая.

Алина дотронулась до её лба и раздосадованно покачала головой.

– Да у тебя жар, какой же тут Антарес. Пошли в дом. Нужно принять душ и переодеться, ожоги кефиром намазать. Меня Алиной зовут, а тебя?

Незнакомка отвернулась. Её длинные пальцы нервно сжали борт надувной лодки:

– Ты добрая, – произнесла она вдруг, и в голосе прозвучала та особая интонация, которая бывает у людей, не привыкших к доброте. – Ты умеешь хранить тайны?

Алина кивнула, не спрашивая подробностей. В её мире секреты были обычным делом.

– Лодку нужно спрятать, – голос незнакомки дрожал, но в её глазах горел странный огонь.

– Летний душ, – быстро предложила Алина. – Спрячем лодку там, а ночью закопаем. Только не под дедовым Мускатом.