Мирослава Чайка – Баядерка должна умереть (страница 5)
Тишина. Слишком тихо.
– Эй, кэп! – её голос сорвался на крик. – Почему мы стоим? Мне же в «Антарес»!
Ни ответа, ни шороха. Она спустилась в кают-компанию, кутаясь в банный халат. Пусто.
– Что за чёрт, куда все подевались? Фролов, я спрашиваю, почему мы стоим!? А-ну-ка быстро поднимай якорь и заводи мотор, или как там это называется, – глядя на открытую дверь каюты капитана, прокричала Вика, уверенная, что её дружок мог просто-напросто завалиться спать. Но, к её удивлению, каюта была пуста – смятая постель, синий палантин, стопка документов. Бутылка минералки. Она сделала несколько жадных глотков и стремглав помчалась в рулевую рубку, надеясь там застать помощника своего друга, худого парня с вечно обиженным лицом – единственного члена экипажа, который вышел сегодня в море вместе с ними.
Дверь в рубку поддалась не сразу, но в тот момент, когда холодное массивное полотно покатилось, открывая взору хорошо знакомое пространство с приборными панелями и полированным штурвальным колесом девушка невольно вскрикнула и замерла с гримасой ужаса на обгоревшем на солнце лице. Прямо напротив двери на пустующем кресле капитана блестело яркое пятно кроваво-красного цвета, такие же пятна были растоптаны ботинками с грубым протектором на полу и недалеко от небольшого стеклянного холодильника.
С открытым ртом, тяжело дыша, Вика попятилась назад, а потом снова помчалась в кают-кампанию и плотно закрыла за собой дверь:
– Нет, нет, нет. Это всего лишь кетчуп или может густое вино! А может просто страшный сон. Ничего не случилось, – успокаивала себя Вика, озираясь по сторонам, словно ждала, что в любую секунду на неё кто-то может напасть. – Всё будет хорошо, это просто сон.
Паника охватила её, не давая здраво мыслить. Телефон дрожал в руках. Она набирала номер за номером – друзья, полиция, родители, не понимая, что связи нет. Слёзы текли по обожжённым щекам, солёные капли жгли волдыри от солнечных ожогов.
– Как я покажусь в «Антаресе» с таким лицом?
Вика выползла из-за дивана, прильнула к иллюминатору. Стуча зубами от страха и волнения она стала всматриваться в даль, пытаясь понять далеко ли яхта от берега. Туман. Густой, непроглядный и только бледный луч маяка, как стальной нож, резал темноту.
– Господи, в такую тьму в нас может кто-то врезаться!
Она бросилась к выключателю, споткнулась, упала. Колено заныло.
– Пять стадий принятия… Отрицание, гнев… Чёрт с ними! Действуй, Вика, – стала уговаривать себя девушка, – давай вставай,
Выскочив на палубу, чтобы зажечь фонарь на носу, Вика сделала несколько глубоких вдохов. Запах моря, йода, сырости. Заметив ещё одну дверь, которая вела в машинное отделение, девушка подумала, что осталось ещё одно не исследованное помещение, но пытаясь отпереть его, вдруг поняла, что луч маяка сместился.
Яхта не стояла на якоре. Она дрейфовала.
– Не может быть… – Вика прислонилась к стене, чувствуя, как холодный глянец обшивки впивается в спину. – Я здесь одна и меня уносит в море.
Глава 3
Смена декораций
Диме казалось, весь мир лежал у его ног. Он ощущал это каждой клеткой – вибрацию толпы, крики фанатов, шёпот за спиной: «Это же он!». Деньги текли рекой, подпитывая бесконечную гонку за новыми кайфами. Быстрее, выше, сильнее, ярче.
Но чем больше он получал, тем меньше чувствовал.
Первая пьяная ночь казалась приключением. Вторая – бунтом. К пятой он уже не помнил, почему вообще начал. Друзья сменялись, девушки цеплялись за его славу, а в голове гудел один и тот же вопрос: «Это всё?».
Слава – наркотик.
Она не убивает сразу. Она медленно разъедает душу, подменяя реальность дешёвым блеском. Дима пил, кутил, тратил бешеные суммы на вещи, которые наутро уже не радовали. А потом наступали дни, когда он просыпался в чужой квартире, с пустотой в груди и трясущимися руками.
Он нашёл старую запись – себя в двенадцать, играющего «Зиму» Вивальди. Чисто. Гениально. Без единой фальшивой ноты.
А потом взглянул в зеркало.
Отражение ухмылялось: красные глаза, татуировки, золотые грилзы9 на зубах. Клоун.
Говорили, что в Антаресе преподаёт маэстро – последний из великих.
– Ты опоздал на десять лет, – сказал маэстро, когда Дима пришёл на отбор.
– Я знаю, – ответил он. – Но если не сейчас, то никогда.
Старик рассмеялся.
– Играй.
Когда смычок коснулся струн, произошло нечто необъяснимое. Пальцы Дмитрия, казалось, обернули время вспять, они скользили по грифу с той самой безупречной точностью, что когда-то приводила в восторг строгих консерваторских педагогов. Звук лился чистый, глубокий, будто не инструмент пел, а сама душа вырывалась наружу через эти четыре струны. Когда последняя нота замерла в воздухе, он опустил смычок, не решаясь поднять глаза. В груди колотилось что-то огромное и горячее, чего он не испытывал со времён своих первых побед.
– Чёрт возьми… – прошептал профессор, нарушая тишину. В его голосе читалось нечто среднее между изумлением и досадой.
Скрипку Дима не бросал никогда.
Даже в самые безумные ночи, когда мир расплывался в пелене дурмана, он брал её в руки, не всегда для того, чтобы играть, а просто чтобы почувствовать гриф под пальцами. Как будто это был единственный якорь, который ещё удерживал его от полного падения.
Он снова хотел увидеть в зеркале того мальчишку, который когда-то плакал от восторга, слушая Ойстраха10 и верил, что музыка может изменить мир, а не этого незнакомца с пустыми глазами.
И тогда он сделал единственное, что ещё могло его спасти. Он ушёл. Но не в очередной пресс-тур, не на модный детокс, а туда, где его никто не знал – в университет Антарес, затерянный среди южных улиц и ярких рассветов. Там не было папарацци, толп фанатов или модных пар кроссовок за сто тысяч. Там были ноты, просторные классы и старый профессор, который будто видел его насквозь.
Самолёт приземлился ровно в двенадцать ноль-ноль, когда солнце стояло в зените и раскалённый асфальт аэродрома дрожал в призрачном мареве. Через час Дмитрий уже стоял перед воротами кампуса Антарес с одним чемоданом в руке, вся его новая жизнь умещалась в двадцать три килограмма багажа.
Странное чувство – быть никем.
Он провёл ладонью по коротко стриженному затылку, где ещё вчера ниспадали золотистые локоны DiMass – кумира миллионов. Теперь его украшала лишь пепельная чёлка, закрывающая серые глаза – большие, умные, чуть грустные. Никто не оглянулся на него в аэропорту. Никто не прошептал: «Смотри, это же он!».
Свобода.
Его гардероб теперь состоял из дюжины одинаковых белых футболок, двух пар джоггеров и одного чёрного костюма для выступлений. Никаких брендов, никакой показухи. Только он и музыка.
32 000 рублей.
Смешная цифра. Вчера он оставлял столько за бутылку вина в «Москва-Сити». Сегодня – это его стипендия и месячный бюджет.
Вызов.
Он улыбнулся, распаковывая вещи в общежитии. Часы Patek Philippe? В банковской ячейке. Кольцо Cartier? Там же. Всё, что связывало его с прошлой жизнью, теперь хранилось под сталью и кодами.
Но одна вещь всё же просочилась в его новую реальность.
На дне чемодана, аккуратно уложенный в пластиковый контейнер, лежал Бас – бионическая собака. Зачем оставил Баса, объяснить себе Дима не смог, может хотелось сохранить частичку прошлой жизни, а может он возомнил его настоящим питомцем, а питомца разве оставишь без присмотра?
– Идиот, – пробормотал он, распахивая окно. Полуденное солнце ударило в глаза, заставив на мгновение зажмуриться.
А потом – горы. Величественные, покрытые сизым маревом летнего зноя. Они стояли нерушимой стеной, древние, как сама земля. А между ними, в просвете сосновых ветвей, узкая полоска моря.
Из соседней комнаты донеслись звуки английского рожка. Это была «Весна священная» – сложнейший пассаж, который Дмитрий когда-то пытался играть на скрипке и забросил. А сейчас кто-то играл его с такой лёгкостью, будто это детская песенка.
Солнце пригревало лицо. Где-то внизу смеялись студенты. Ветер принёс запах нагретой хвои и моря. И Дмитрий вдруг понял: он счастлив. По-настоящему.
Следующее утро снова встретило его обманчиво мягким солнцем и запахом свежескошенной травы, слишком идиллично для дня, когда ему предстояло пешком тащиться в университет.
«Тридцать две тысячи стипендия. Ни машины, ни такси. Какой-то мазохизм», – мысленно бубнил он, чувствуя, как рубашка прилипает к спине. Основной ориентир, возле которого располагался главный корпус университета – дворец спорта с его поющими фонтанами маячил впереди, но расстояние, кажущееся небольшим на карте, превращалось в настоящий марш-бросок для человека, последние три года передвигавшегося исключительно на Феррари. Он мысленно ругал жесткие простыни общежития, дешёвый матрас и собственную забывчивость: ортопедическую подушку с эффектом памяти он, конечно, оставил в московской квартире.
Но когда автоматические двери университета бесшумно разъехались перед ним, все эти мелкие неудобства мгновенно забылись.
Пространство, открывшееся его взгляду, было устроено с той расточительной щедростью, на которую способны лишь учреждения, не считающие деньги. Высота потолков вызывала лёгкое головокружение. Стеклянные стены лабораторий напоминали аквариумы, где вместо рыб плавали причудливые механизмы. Макеты космических аппаратов замерли в изящном бездействии.