Мирослава Чайка – Баядерка должна умереть (страница 4)

– Ты меня вообще не слушаешь! – она сжала губы. – В последнее время с тобой невозможно разговаривать. То ты грузчик, то таксист… Мама бы сгорела со стыда, узнав, что ты бросил магистратуру.

– Она сгорела бы со стыда, увидев, в каком состоянии наша крыша после урагана.

Алина резко откусила кусок пирога, раздражённо жуя. Потом, понизив голос, сказала:

– Тебе нужно принять предложение Жданова. Вернуться в университет.

Но Берт уже был на взводе. Его глаза вспыхнули.

– Не беси меня, Алинка. Ты что, не понимаешь? Жданов просто пытается отвлечь меня от расследования.

– Какое ещё расследование? – она покраснела, голос её дрожал. – Мама не вернётся! Тягун её утащил, понимаешь? Она утонула!

– Замолчи! – Берт резко вскочил, но Алина схватила его за руку.

– Нет, ты никуда не пойдёшь. Дальше так продолжаться не может. Следствие закончено. Ты должен жить дальше, Берт! Слышишь, отпусти её!

Он упёрся локтями в стол, сжал голову руками, словно пытаясь удержать что-то внутри. Потом глухо прошептал:

– Я не верю Жданову. Ты думаешь он просто так настаивает на моём возвращении в Антарес? Он хочет держать меня под контролем. Но я узнаю правду, чего бы мне это ни стоило. Тело так и не нашли, Алина. Почему все молчат? Она вернётся. Я знаю.

Алина отвернулась. Перед террасой раскинулся розарий. Большие кусты жёлтых и белых роз заполнили всё пространство до самой ограды. Пустота внутри Алины росла, разливалась, как чернильное пятно. Если бы она могла заплакать, возможно, стало бы легче. Но с тех пор, как исчезла мама, слёз не было, будто они высохли вместе с надеждой.

Она глубоко вздохнула и сказала, стараясь, чтобы голос звучал мягче:

– Берт, тебе нужно примириться и попрощаться.

В ответ он швырнул вилку на тарелку. Фарфор звонко треснул, расколовшись пополам. Алине показалось, что в её груди что-то тоже надломилось – резкая, жгучая боль. Она поморщилась, а Берт, стиснув зубы, схватил секатор и крупными шагами направился к розам.

Алина медленно поднялась на второй этаж. Ноги дрожали, в висках стучало. Её светлая спальня, в прованском стиле, когда-то такая уютная, теперь казалась чужой. Она хотела лечь, закрыть глаза, забыться, отгоняя от себя мысли о дне рождения исчезнувшей матери, но вместо этого подошла к окну и, с трудом сглатывая комок в горле, уставилась на жуткую картину.

Внизу, на бетонном волнорезе, сидел Берт. Рядом – груда только что срезанных роз. Он брал их по одной, бросал в воду. Белые, жёлтые, розовые, они плыли по гладкой поверхности, качались на едва заметных волнах, а потом медленно тонули.

Как надежда.

Как всё, что когда-то было важным.

***

В это время в небольшой, но уютной профессорской, затянутой мягким светом настольных ламп, собрались трое. Воздух был наполнен ароматом полированного дерева, кожи книжных переплётов и едва уловимого запаха кофе, оставшегося в чашках. Проректор Жданов, высокий, с седыми висками и вечно поднятой бровью, сидел в кресле у холодного камина, держа в руках список новоприбывших. Его коллега, Двужильная Зоя Александровна, женщина строгая, но с неизменной теплотой в глазах, разбирала ноты на рояле. Третий, Маэстро Розенталь, профессор с репутацией педанта, стоял у окна, наблюдая за студентами, которые неспешно прогуливались по внутреннему двору.

– Ну что, господин Жданов, – начала Двужильная, не отрываясь от нот, – какие они, наши новые надежды? Или, быть может, разочарования?

Жданов усмехнулся, проводя пальцем по списку.

– О, Зоя Александровна, вы так скептичны. Молодость – это всегда надежда. Я так понимаю кафедры генетики и искусственного интеллекта вас мало интересуют, а что касается кафедры искусств. Вот, к примеру, Дмитрий Соколов – новенький. Скрипач. Говорят, его игра способна растрогать даже камни. Хотя, – он сделал паузу, – камни, конечно, молчат, так что проверить сложно.

– Камни молчат, но критики – никогда, – сухо заметил Розенталь, не отрываясь от окна. – А вот этот молодой человек, – он кивнул в сторону двора, – который сейчас пытается балансировать на краю фонтана, похоже, уже считает себя новым Нижинским8. Боюсь, его ждёт разочарование, когда он обнаружит, что гравитация всё ещё существует.

Двужильная фыркнула, но в её глазах вспыхнул огонёк интереса.

– Вы слишком строги, Розенталь. Молодость должна быть немного беспечной. Иначе, зачем вообще заниматься искусством? Но, господин Жданов, что насчёт балерин? Есть ли среди них те, кто сможет выдержать наш… хм, скажем так, строгий подход?

Жданов задумался, перелистывая страницы.

– Есть одна. Виктория Стронская. Её техника безупречна, а страсть к танцу сравнима разве что с её же упрямством. Но, – он поднял взгляд, – упрямство, как вы знаете, может быть как благословением, так и проклятием.

– Упрямство, – вставил Розенталь, наконец отходя от окна, – это то, что заставляет их стоять у станка, пока ноги не откажут. Но это также то, что заставляет их игнорировать советы тех, кто знает больше. Надеюсь, эта Стронская научилась отличать одно от другого.

– Виктория Стронская, – вздохнула Двужильная, закрывая крышку рояля, – я её помню. Она улыбнулась, – есть что-то вдохновляющее в их наивности. Они ещё верят, что мир вращается вокруг них. И, возможно, именно эта вера делает их такими… интересными.

– И невыносимыми, – добавил Розенталь, – я не видел Стронскую во дворе.

– Видимо рейс из Владивостока задержали, – тихо произнёс Жданов, продолжая разглядывать список студентов в своих руках.

Конечно, в опоздании Виктории Стронской не был виноват Аэрофлот. Она прибыла в город ещё неделю назад и всё это время жила на яхте Фролова.

Она, уверенная в своём превосходстве над остальными участницами проекта, знала, что ей простят любой проступок, поэтому спокойно лежала на палубе яхты, раскинувшись, как кошка, которая нашла своё место под солнцем. Солнце ласкало её кожу, оставляя лёгкий розовый оттенок, будто природа сама решила добавить ей немного нежности. Ветер играл её волосами, разбрасывая их в беспорядке, но ей было всё равно. Она чувствовала себя свободной, как море вокруг, как небо, которое простиралось над ней безгранично.

Её глаза были закрыты, но она слышала каждый звук: крики чаек, плеск волн о борт яхты, тихий смех где-то вдалеке.

– Викуль, я сделал тебе коктейль, – его пальцы скользнули по её шее, длинной и гибкой, как у лебедя.

– Из чего? – не открывая глаз, спросила она. Губы дрогнули в ленивой улыбке.

– Персиковый сок и просекко.

– Нет, спасибо. Слишком калорийно. Я и так поправилась на твоей яхте.

– Но так нельзя, милая. Ты ничего не ешь, – его голос звучал мягко, но настойчиво. – Сегодня я видел, как ты жевала шоколадные эклеры и… выплёвывала их за борт. Это ненормально. Скоро у тебя не останется сил даже на любовь.

– Глупости, – рассмеялась Вика, прикрывая лицо шляпой. – На это у меня всегда найдутся силы.

Она чувствовала, как тепло разливается по телу при одной только мысли о сексе.

Они познакомились год назад, во время её гастролей. Яхта, шампанское, шёлковые простыни… она мечтала стать его женой. Но он уже был женат.

И Вика поклялась себе, что больше никогда не повторит этой ошибки.

Но едва сошла с трапа, набрала его номер.

Поскольку Фролов был единственным человеком в её жизни, который ничего от неё не требовал, а только давал. Он не заставлял её постоянно трудиться, оттачивать танцевальное мастерство, не ограничивал в еде, не будил до восхода солнца для занятий у балетного станка, а главное никогда не произносил слово «выше».

Это слово для Вики было самым ненавистным. Оно преследовало её всю жизнь. В шесть лет учительница хореографии, щёлкая костяшками пальцев по её подъёму, бросила матери: «Для балерины этого недостаточно. Нужен подъём выше».

И понеслось. «Подбородок – выше. Нога – выше. Батман – выше. Гран жете – выше. Выше, Вика! Ещё выше!» – этот рефрен звучал в её ушах даже во сне.

– Вика, перевернись, сгоришь.

Тёплые мужские губы вывели её из полудрёмы. Внутри потеплело – вот она, простая человеческая забота, которой ей так не хватало. Но он был женат, а роль любовницы напоминала ей вторые роли в кордебалете – всегда на замену, всегда в тени.

– Фролов… Мне нужно уехать, как только причалим.

– Жаль, – его голос не дрогнул.

– Занятия в «Антаресе» уже начались. Тебе, конечно, всё равно, но я приехала стать звездой.

Вика перевернулась на живот и снова задремала, оправдывая себя за связь с женатым тем, что ей всего лишь нужна была передышка. Целый год она трудилась, чтобы попасть на эту стажировку и теперь у неё есть грандиозный план. В котором всего два пункта, но зато каких: во-первых, получить главную роль в балетной постановке в Антаресе и по окончании стажировки отправиться в турне по Европе, где можно добиться приглашения в ведущие театры мира.

Во-вторых, найти доброго, обеспеченного мужчину, который бы взял на себя заботы о ней. Потому что прима не должна беспокоиться о хлебе насущном. Приме нужна надёжная гавань, где не услышишь: «Выше, ещё выше!».

Сон был сладким, как летний персик, но Виктория проснулась от холода. Дрожь. Ветер, солёный и резкий, трепал волосы. И эта странная темнота – ни солнца, ни облаков, только серое марево, нависшее над яхтой.

«Неужели проспала?» – подумала она, садясь и обхватывая колени.