Мирослава Чайка – Баядерка должна умереть (страница 2)
«Славы хочешь? У меня попроси тогда совета. Только это западня, где ни радости, ни света», – пробубнил он себе под нос и шумно захлопнул ящик. Перевёл блуждающий взгляд на конверт с приглашением на стажировку – вот он настоящий билет на свободу. Антарес – элитный, инновационный университет, только для одарённых, ждал его, да именно его – Дмитрия Соколова, не DiMass, и это было страшно и захватывающе одновременно, как прыжок с парашютом. Даже лучше, как первый секс.
Дима взял чемодан, футляр с Лирой и вышел, не оглядываясь. Впереди была музыка. Настоящая. И, может быть, наконец-то, настоящая жизнь.
Холл первого этажа небоскрёба Нева Тауэр, в котором Дмитрий прожил три года, привычно встретил его нагромождением света, стекла и метала. Под потолком люстра с сотнями птиц, застывших в вечном полете, едва заметно покачивалась, словно насмехаясь над земной гравитацией. Слева, за стойкой ресепшена, две сотрудницы, похожие на сонных кукол, вяло перебирали бумаги. У входа охранники в синих костюмах и безупречно наутюженных рубашках лениво перебрасывались словами, будто их диалог был частью декорации. А в центре всего этого великолепия возвышался круглый диван – трон для тех, кто считал себя центром Вселенной.
Дмитрий собирался с наслаждением прошествовать через это пространство к выходу, представляя себя пришельцем, покидающим чужую планету, но, сделав несколько шагов, замер и открыл рот от удивления. На том самом диване, свернувшись в неудобной позе, спала его девушка Елена. Та самая Ленчик, которая на рассвете вместе со своими подругами читала позитивные аффирмации, мантры и бог знает, что ещё, чтобы предотвратить его отъезд.
Она лежала спиной к нему в белом топе на тонких бретелях и в джинсовых микро-шортах, таких крошечных, что виднелась часть её ягодиц. Белоснежные кеды с синей надписью Кристиан Диор, как два заблудших артефакта, валялись тут же на тонком ковре.
– Лена? Что ты здесь делаешь? – Дмитрий озадаченно посмотрел в сторону охранников, но те даже не шелохнулись. Им было всё равно. Елена была не гостьей, а жительницей дома. А жителям, как известно, можно всё.
– Я боялась пропустить твой отъезд, – протирая пальцами глаза и сдерживая зевоту пробормотала девушка.
Она поднялась, сунула ноги в кеды, заминая задники и прильнула к Дмитрию, обдавая тяжёлым ароматом удовых духов4. Сегодня Лена казалась ему холодной и ровной словно начищенная водосточная труба. Правильные черты лица и подогнанная под стандарты красота не были её собственными. Дмитрий даже знал цену этих губ, тонкого носа и острого подбородка и от этого почувствовал себя словно он не в настоящей жизни, а играет в неё в какой-нибудь компьютерной игре или того хуже – в театре марионеток.
– Незачем было приходить. Ты замёрзла, вон вся ледяная, – обхватив Ленино тело руками прохрипел он, не зная, что ещё добавить.
– Я пришла чтобы тебе сказать…Я хочу, чтобы ты знал, – стараясь поймать его взгляд быстро затараторила девушка, а когда их глаза встретились громко произнесла, – ты не можешь уехать, я же люблю тебя.
– Нет, Лена, это не любовь, скорее созависимость, или как там говорят твои модные психологи, – криво улыбнулся он и продолжил. – Я не отвечаю на твои звонки, езжу без тебя отдыхать, сплю с другими девушками, так что вряд ли ты можешь меня любить, ты просто боишься быть одна. А мне удобно, что кто-то всегда есть под рукой, вот и вся любовь, но сегодня это закончится.
Девушка старалась вникнуть в услышанное, она часто заморгала светлыми ресницами, сделала неуверенный шаг назад и переспросила:
– Что ты сказал?? Ты чудовище, – неожиданно завопила она. – Если бы те мальчишки, которые подкарауливают тебя на улице, чтобы сфоткаться, знали какой ты на самом деле DiMass, то не видать бы тебе миллионных просмотров и золотой кнопки ютуба5. Потому что тебе на всех плевать! На всех! Кроме твоей проклятой скрипки.
Дима подумал, она сейчас разревётся и даже постарался её приобнять. Но Лена сжала побледневшие губы, свела брови, насколько позволял ботокс и, пнув его чемодан, резко повернулась и быстрым шагом направилась к лифту.
«Лифт А, этаж 45», – послышался металлический женский голос, но Дмитрий в этот момент уже ступил за пределы башни.
***
В это время, в одном южном порту, где воздух был пропитан запахом соли и свободы, небольшая яхта готовилась к отплытию. Трое парней и две девушки, словно герои какого-то забытого романа, сидели за столиком на корме, держа в руках миниатюрные чашки с кофе. Их взгляды лениво скользили по провианту и аквалангистскому оборудованию, которое грузили на борт.
Лёгкий ветерок, словно шутник, играл с полупрозрачными оборками платьев и широкими льняными штанинами, запутывал волосы и ласково касался их расслабленных лиц. Белый тент в синюю полоску то надувался, словно сердился на невидимого обидчика, то гулко хлопал, то вяло обвисал, будто устав от собственного каприза. А они, эти молодые, беспечные, развалились на кожаных диванах, как будто время для них остановилось.
– Как жаль… последний день лета, – проронила большеглазая шатенка с гибким, как лиана, телом. Она поправила широкополую шляпу, чтобы ветер не унёс её вместе с этим мгновением.
– Да ладно тебе, Вик, – ответил Толик, постукивая пальцами по пустому кофейнику. – Ты же знаешь, в этих краях лето кончается только тогда, когда перестаёшь верить в его бесконечность.
Он уже собирался за новой порцией кофе, но блондинка с длинными ногтями с нюдовым6 покрытием схватила его за запястье:
– Ты знаешь вон того парня? Того, что тащит акваланги? Это наш инструктор?
– Нет. Просто грузчик.
– Жаль… – она закатила глаза, словно представляя что-то сладкое и запретное. – Викуль, ты только посмотри – это же гора. Гора мышц.
Шатенка не повернула головы.
– Грузчики меня не интересуют. Я мечтаю о богатой жизни. Губы её дрогнули в подобии улыбки
Из тени раздался мягкий смех. Мужчина, до этого молчавший, зевнул:
– Брось, Вика. Ну сказала бы мне, что нужна шуба для матери, я всегда пекусь о стариках…
Его слова повисли в воздухе, как обещание, которое могло быть и правдой, и насмешкой.
– От тебя мне ничего не нужно, – сказала она, глядя куда-то за горизонт, где море сливалось с небом. – Я сама заработаю. Или удачно выйду замуж. Но у тебя, Фролов, ведь уже есть жена, не так ли?
Он усмехнулся, и тень от его густых ресниц скользнула по скулам.
– Как скажешь.
Блондинка перебила повисшее молчание, её голос звенел, как бокал с шампанским:
– Вик, ну пригласи же этого грузчика выйти с нами в море! Парни никогда тебе не отказывают.
Шатенка отвернулась, снова поправляя шляпу:
– Фу, нет. Он наверняка пахнет потом и дешёвым одеколоном, – в её голосе звучала та особенная брезгливость, которую можно вырастить в себе, только годами мечтая о чём-то большем.
– Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… – блондинка растягивала слова, как жевательную резинку.
Толик скрестил руки, его тень легла на палубу резкой чертой:
– Он тебе откажет. Видела его взгляд? Этот тип явно не из тех, кто падок на томные вздохи.
– Ещё не родился мужчина, способный мне отказать, – фыркнула она, поправляя прядь волос, выбившуюся из-под шляпы. – Просто этот… не стоит усилий.
Тогда вмешался тот самый «защитник стариков». Он поднялся с дивана с изящной медлительностью, выдававшей в нём человека, привыкшего, что за его движениями наблюдают.
– Давай пари, – предложил он, и в его голосе зазвучала опасная игривость, за которой обычно скрывались либо большие деньги, либо большие проблемы. – Если он согласится – я покупаю шубу твоей матери. Если откажет… – он сделал паузу, доставая сигарету, – …я всё равно её куплю. Но тогда ты будешь мне должна… один маленький знак внимания.
Вика замерла на секунду, потом рассмеялась – коротко, беззвучно, будто это была всего лишь формальность перед капитуляцией.
– Ладно. Что с вами делать…
Она сняла шляпу и очки, её глаза оказались ярче, чем можно было предположить. Одна бретелька платья соскользнула с плеча, обнажив полоску бледной кожи. Шифон цвета розовой воды колыхнулся на ветру, когда она встряхнула волосами и неспешно направилась к грузчику. Её походка была исполнена изящества, лёгкие покачивания бёдрами напоминали не вульгарные телодвижения уличной кокетки, а сдержанную пластику балерины. Каждый шаг был явно отточен долгими годами у балетного станка, а не приобретён в подворотнях ночных кварталов.
Викторию окружал ореол легенд. Подруги шептались, будто она могла пленить любого мужчину, от парижского банкира до московского таксиста. Но сейчас, подходя к этому выгоревшему на солнце грузчику, она впервые почувствовала трепетную неуверенность, как перед выходом на чужую сцену.
Он стоял, как изваяние из выбеленного солнцем камня, бандана, некогда синяя, от многократных стирок, соли и солнца стала скорее серой, а его ресницы и брови выцвели до прозрачности, будто его годами вымачивали в морской соли.
Грузчик выпрямился, и вытер лоб.