Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 93)

Превосходный пример изменчивости и подвижности символов дает нам «змеиный камень». Во многих странах верили, что драгоценные камни упали с головы змеи или дракона. Отсюда, к примеру, представление о ядовитости алмаза и совет не носить его на губах, ибо когда-то он находился в глотке змеи (индийское по происхождению верование, перешедшее затем в эллинистический и арабский мир, см. В. Laufer, The Diamond, р. 40–44). Верования, согласно которым драгоценные камни возникли из пены во рту змеи, были распространены в огромном регионе от Китая до Англии (см. нашу работу «La Pierre des Serpents»). В Индии считают, что в глотке и в голове у нагое находятся волшебные камни ярких цветов. Именно эти восточные по происхождению верования рационализирует Плиний (Nat. Hist., XXXVI, 10), когда пишет, что dracontia или dracontites — это камень, образующийся в мозгу (cerebra) драконов. Процесс рационализации еще более очевиден у Филострата (Vita Apol. Tyan., III, 7), согласно которому глаз некоторых драконов — это ослепительно-яркий камень, обладающий волшебными свойствами; колдуны, добавляет он, воздают пресмыкающимся почести, а затем отрезают им голову, чтобы извлечь из нее драгоценные камни.

Истоки и теоретические основания этих и многих других преданий довольно ясны: это архаический миф о «чудовищах» (змеи, драконы), которые охраняют Древо Жизни, сакральную область, сакральное вещество, некую абсолютную ценность (бессмертие, вечную молодость, знание добра и зла и т. п.). Вспомним, что на страже символов этой абсолютной реальности всегда стоят чудовища, закрывающие доступ к ним для непосвященных и непризванных; Древо Жизни, золотые яблоки или золотое руно, всякого рода «сокровища» (жемчуг на дне океана, золото в недрах земли и пр.) охраняются драконом, и тот, кто хочет завладеть символом бессмертия, должен прежде доказать свой героизм или свою мудрость и, в конце концов, умертвить чудовище-пресмыкающееся. Именно из этой мифологической темы произошли посредством деградации и вульгаризации все суеверия, связанные с сокровищами, волшебными камнями и драгоценностями. Древо Жизни — дерево с золотыми яблоками или золотое руно, символизировавшие некое высшее, абсолютное состояние (золото = слава, бессмертие), превращаются в золотое сокровище, спрятанное в земле и охраняемое драконами или змеями.

Метафизические символы, охраняемые змеями, трансформируются в конкретные объекты, которые находятся на лбу, в глазах или в горле этих последних. То, что первоначально ценилось как знак абсолютного, впоследствии — в других социальных группах и благодаря процессу вульгаризации, деградации смысла — приобретает магическое, эстетическое или медицинское значение. В Индии, например, алмаз считался эмблемой абсолютной реальности, его имя, ваджра, обозначало также молнию, символ Индры, эмблему нетленной, вечной сущности. В данном теоретическом комплексе (сила, нетленность, молния, космическая манифестация мужественности) алмаз приобретал священный характер в той мере, в какой служил воплощением для этих сущностей на минералогическом уровне. В рамках другой теоретической системы, а именно в народных представлениях об абсолютной реальности, охраняемой чудовищем, алмаз ценился за свое «змеиное» происхождение. То же самое происхождение (на этот раз осмысляемое на все более низких уровнях) сообщало алмазу его волшебную и целительную силу: он точно так же как и множество других «змеиных камней», защищал от змей и от яда (carbunculus, borax, безоар и др.). Некоторые из этих «змеевиков» действительно извлекались из головы змеи или были обнаружены в каменистых затвердениях. Но нашли их там именно потому, что там их искали. Верования в «змеиный камень» встречаются в громадном регионе, и, однако, лишь относительно недавно и лишь в отдельных местах у змей были обнаружены твердые, каменистые наросты. В общем, только в редких случаях «змеиные камни» представляют собой камни, действительно извлеченные из головы змеи; громадное же большинство других волшебных или лекарственных камней, называются они «змеиными» или нет, так или иначе связаны со змеей через первоначальный миф, который, как мы уже говорили, можно свести к одному мифологическому мотиву: «чудовище — страж символа бессмертия». Несомненно, многие легенды и суеверия происходили из исконной мифологической формулы косвенным образом, но в конечном счете именно эта формула породила бесчисленные побочные или вульгаризированные варианты.

168. Инфантилизм. — Мы вполне сознательно ограничились примерами из одной-единственной области, чтобы выявить и подчеркнуть, во-первых, многочисленные «разветвления» исходного символа и, во-вторых, процессы рационализации, вульгаризации и инфантилизации, через которые проходит соответствующая символика при истолковании ее на все более низких уровнях. Как можно было убедиться, нам часто приходилось иметь дело с вариантами, на первый взгляд, вполне «народными», чье метафизическое (космологическое и т. д.), т. е. «ученое» происхождение обнаруживается в конечном счете без особого труда (например, «змеиный камень») и демонстрирует явные следы позднейшей инфантилизации. Впрочем, процесс этот мог иметь и множество иных форм. Упомянем две наиболее частые: 1) «ученая» символика начинает, в конце концов, обслуживать более низкие социальные слои, и таким образом, ее исконный смысл постепенно «деградирует», упрощается; 2) символ воспринимается по-детски, т. е. предельно конкретно, в отрыве от той системы, частью которой он является. Мы уже привели несколько примеров, относящихся к первому типу («змеиный камень», жемчуг). Отметим еще один, не менее показательный случай. В одном старинном румынском рецепте сказано: «Если какой-то человек или животное страдают запором, напишите на новой тарелке слова: Физон, Геон, Тигр, Евфрат, затем вымойте ее девственной водой; пусть больной выпьет эту воду и пройдет его напасть; если же это животное, вылейте ему воду в нос» (Eliade, Les livres populaires, р. 74). Имена четырех библейских рек, орошающих рай, способны очистить в религиозно-магическом смысле любой Космос, а значит, и тот микрокосм, который составляет тело человека или животного. В данном случае инфантилизм проявляется с полной очевидностью в упрощенно-конкретной интерпретации очищения райскими водами: люди пьют воду, коснувшуюся четырех написанных слов.

Что касается второго типа инфантилизации символа (не обязательно предполагающей особую «историю», процесс «падения» из «ученой» среды на уровень «народный»), то многочисленные его примеры можно найти в превосходной книге Леви-Брюля «L’expérience mystique et les symboles chez les primitifs», p. 169–229. В большинстве материалов, приводимых французским ученым, символ предстает в виде субститута сакрального объекта или как «символ-принадлежность», и если речь идет о субститутах и «партиципациях», то процесс инфантилизации неизбежен, причем не только в первобытных, но и в самых развитых обществах. Приведем в качестве иллюстрации следующий пример из Леви-Брюля: «В Экваториальной Африке, на вершине Огуэ, антилопа особи, как рассказывает вождь Бамба, ест траву лишь по ночам. Днем же она спит или пережевывает пищу, не двигаясь с места. Эта ее привычка побудила туземцев превратить антилопу в символ постоянства и неизменности. Они верят, что все, кто вместе с соплеменниками ел мясо антилопы при освящении новой деревни, уже никогда не переселятся в другое место» (р. 257–258). В представлении туземцев данный символ «переходит» в них материальным образом подобно тому, как в упоминавшемся выше примере инфантилизированной магии четыре написанных на дне тарелки слова способны «очистить» человека, страдающего запором. И все же подобные интерпретации при всем их разнообразии не исчерпывают ни сам исконный символ, ни способность первобытного человека к восприятию внутренне связной, упорядоченной символики. Это, повторим еще раз, лишь один из образчиков инфантилизма, примеры которого в изобилии встречаются в религиозном опыте любого народа, даже вполне цивилизованного. То, что и первобытным людям доступна внутренне связная, т. е. основанная на космотеологических принципах символика, доказывается рассмотренными в предшествующих главах фактами (например, символика «центра» у северных, хамитских и финно-угорских народов; общение между тремя космическими сферами у пигмеев Малакки; символика радуги, горы, мировой лианы и т. п. у аборигенов Австралии и Океании и т. д.). Впрочем, у нас еще будет случай вернуться к теоретическим способностям примитивных или первобытных племен.

Пока же констатируем тот факт, что как в первобытных, так и в развитых обществах внутренне связная символика соседствует с символикой инфантилизированной. Оставим в стороне проблему причин подобной инфантилизации, равно как и вопрос о том, является ли она неизбежным следствием человеческого удела вообще. Здесь нам достаточно подчеркнуть, что символ, в исконном или вульгаризированном его виде, продолжает играть важную роль во всех обществах. Его функция остается неизменной: трансформировать объект или акт в нечто отличное от того, чем он является в сфере профанного опыта. Еще раз обратившись к упоминавшимся выше примерам, отметим: идет ли речь об omphalos, символе «центра», о драгоценном камне, вроде нефрита или жемчуга, или о «волшебном» камне типа «змеиного», каждый из этих камней приобретает ценность в религиозно-магическом опыте человека лишь постольку, поскольку в нем проявляется определенного рода символика.