Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 95)
Не имеет ровно никакого значения, понимают ли «примитивные» люди или нет, что погружение в воду равноценно потопу или поглощению водой целого континента, и что оба эти феномена символизируют исчезновение «старой формы» ради появления «новой». Для истории религий здесь важно одно: то, что мотив погружения в воду человека, материка, равно как и космическо-эсхатологический смысл этих погружений, существуют в мифах и ритуалах; то, что все эти мифы и ритуалы внутренне связаны, иными словами, образуют символическую систему, в известном смысле предшествующую каждому из них в отдельности. А значит, мы вправе говорить о логике символа, логике, подтверждаемой не только магико-религиозной символикой, но также и той символикой, которая обнаруживается в подсознательной и внесознательной деятельности человека.
Одна из характерных черт символа — одновременность открываемых в нем смыслов. Лунный или водный символ действителен на всех уровнях бытия, и эта его поливалентность обнаруживается одновременно. Оппозиция «свет — мрак» символизирует в одно и то же время космические «день и ночь», появление и исчезновение любой формы, смерть и воскресение, сотворение и распад Космоса, потенциальное и актуальное и т. д. Это одновременное присутствие в символе различных значений обнаруживается также и на «окраинах» религиозной жизни в собственном смысле слова. Как мы уже показали выше (п. 166), нефрит выполняет в Китае магико-религиозную функцию, но эта функция не исчерпывает символику нефрита: нефрит в то же время играет роль символического языка; иначе говоря, цвет, число и расположение нефритовых камней, которые носит конкретный человек, не только «солидаризируют» его с Космосом или временами года, но также свидетельствуют о его личности, «идентифицируют» ее. Таким образом, мы с точностью определяем, что речь в данном случае идет о девушке, замужней женщине или вдове, принадлежащей к определенному социальному классу и к определенной семье; что она живет в той или иной местности, что ее жених или супруг находится в дальнем странствии и т. д. Точно так же на острове Ява символика цветов и рисунков батика указывает на пол и социальное положение того, кто его носит, время и случай, по которому его надевают и т. д. (P. Mus, Barabudur, I, р. 332); подобные системы широко распространены по всей Полинезии (А.Н. Sayce, H.С. March, Polynesian Ornament, passim).
В этом контексте символика предстает в виде языка, понятного всем членам данного сообщества и недоступного для чужаков — но в любом случае одновременно и в равной степени выражающего социальный статус, «историю» и психический склад лица, которое носит данный символ, а также его отношения с обществом и Космосом (определенные виды нефрита или батика носят весной, накануне сельских работ, во время равноденствия или солнцестояния и т. д.). В общем, символика одежды связывает, соотносит человека с Космосом и с коллективом, членом которого он является, ясно демонстрируя всем представителям данного коллектива, кто этот человек по своей сущности. Одновременное выражение многих смыслов, соединение с Космосом, прозрачность, открытость перед лицом общества, — все эти функции и качества указывают на одну и ту же установку. Все они имеют общую цель: упразднение границ того фрагмента, «осколка», каким является человек внутри общества и Космоса, его интеграция в более широкое единство — Общество, Вселенную (через воссоединение с космическими ритмами, через открытость, прозрачность его, человека, глубинной сути и общественного положения).
171.
В пределе же превратившийся в символ объект стремится совпасть со всем, подобно тому как иерофания стремится включить в себя всю сумму сакрального без остатка, присвоить себе — и только себе — все его проявления. Любой камень ведийского алтаря, превращаясь в Праджапати, имеет тенденцию отождествляться со всем мирозданием; любая богиня стремится стать Великой Богиней и в конечном счете завладеть всем доступным ей сакральным содержанием. Подобный «империализм» религиозных «форм» обнаружится еще яснее в дополнительном томе, который мы специально посвятим этим «формам». Пока же ограничимся констатацией того, что «аннексионистская» тенденция очевидна и в диалектике символа, и не только потому, что всякий символ стремится интегрировать и объединить как можно больше сфер и секторов антропокосмического опыта, но и по той причине, что каждому символу свойственна тенденция отождествляться с максимально возможным числом объектов, ситуаций и форм. Водная или лунарная символика имеет тенденцию подчинять себе все, что есть жизнь и смерть, иначе говоря «становление» и «формы». Что же касается символа, подобного жемчугу, то он стремится репрезентировать одновременно обе эти символические системы (Вод и Луны), воплощая в себе одном все эпифании жизни, женщины, плодородия и т. д. Это объединение не означает путаницы, смешения и беспорядка; символика допускает переход, круговорот между разными уровнями, она интегрирует все эти уровни и сферы, но не смешивает, не сливает их. Тенденцию символа совпадать со всем следует понимать как стремление интегрировать «все» в систему, свести множественность к одной-единственной «ситуации» и при этом сделать ее возможно более «прозрачной».
Мы посвятили специальную работу символике «узлов», «уз», «сетей» и «цепей» («Le “Dieu lieur” et le symbolisme des noeuds») и могли убедиться, что буквально всюду — в космологическом смысле «оковывания» вод Вритрой, в космократическом значении «уз» Варуны, в «связывании» врага реальными веревками или волшебными узами, в приковывании цепями трупа, в мифах, где погребальные божества ловят в свои сети живых людей или души умерших, в символике «связанного» или «закованного в цепи» человека (Индия, Платон), в «распутывании» нити лабиринта или «разрешении» какой-то важной задачи и т. п., — всюду мы имеем дело с одним и тем же символическим комплексом, более или менее полно реализуемым на различных уровнях магико-религиозной жизни (космология, миф о грозном государе, защитная или агрессивная магия, погребальная мифология, сценарии инициации и т. д.); везде идет речь об архетипе, который стремится реализовать себя во всех сферах магико-религиозного опыта. Но есть в этом нечто еще более важное и характерное: символика «связывания» и «развязывания» открывает предельную ситуацию человека во Вселенной, ситуацию, которую не способна обнаружить никакая другая изолированная иерофания; можно даже сказать, что лишь благодаря подобной символике «уз» человек вполне осознает свое положение в мире и выражает его для самого себя внутренне связным и логичным образом. С другой стороны, взаимосвязанные элементы этого символического комплекса открывают в одно и то же время фундаментальное единство всего «обусловленного» («пленник», «околдованный человек» или просто человек, стоящий перед лицом своей судьбы) и логическую необходимость всех этих аналогий.
172.