Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 94)

169. Символы и иерофании. — В этом смысле символ продолжает и дополняет диалектику иерофании: все, что не освящается непосредственно иерофанией, становится сакральным через причастность символу. Большинство рассмотренных у Леви-Брюля первобытных символов являются партиципациями или субститутами сакральных объектов, к какому бы роду ни принадлежали эти последние. Подобный механизм обнаруживается и в развитых религиях. Достаточно пролистать какой-нибудь обширный свод материалов, например, Символы, богов в месопотамском искусстве Э. Дугласа Ван Бурена, чтобы убедиться: целый ряд символических предметов или знаков обязаны своими функциями и своей сакральной ценностью тому факту, что они являются элементом «формы» или эпифании какого-то божества (орнаменты, украшения, эмблемы богов; предметы, которые носят боги и т. д.). Однако этим материалом символы не исчерпываются: есть и другие символы, предшествовавшие историческому «облику» божества — растительные символы, Луна, Солнце, молния, некоторые геометрические объекты и фигуры (крест, пятиугольник, ромб, свастика и пр.). Многие из них были ассимилированы божествами, игравшими центральную роль в религиозной истории Месопотамии: полумесяц — Сином, лунным богом; солнечный диск — Шамашем и т. д. И если одни символы сохранили автономию по отношению к богам (определенные виды оружия, некоторые архитектурные символы, знаки, вроде «трех точек»), то другие, более многочисленные, поочередно присваивались различными божествами, и это склоняет нас к мысли, что они предшествовали месопотамским пантеонам. Впрочем, переход символов от одного бога к другому вполне обычное явление в истории религий. Так, например, в Индии ваджра, одновременно «гром» и «алмаз», перешел от Агни к Индре, а затем — к Будде. Подобные примеры было бы легко умножить.

Отсюда следует, что большинство иерофаний способно превращаться в символы. Однако не в этой обратимости иерофаний в символы нужно искать причину той важной роли, которую играла символика в магико-религиозном опыте человечества. Символ обретает важность не только потому, что служит дополнением или субститутом иерофаний; главное в том, что он может продолжать процесс иерофанизации и, что еще более существенно, при необходимости сам становится иерофанией, т. е. открывает человеку такую сакральную или космологическую реальность, которая никаким иным способом манифестирована быть не может. Примером подобного продолжения иерофаний в символе служат любые амулеты или эмблемы, в которых фигурирует Луна (полумесяц, полная Луна и т. д.). Именно этому присутствию Луны они и обязаны своей силой, будучи тем или иным способом причастны лунной сакральности. Они являются, так сказать, сокращенными эпифаниями Луны. Но, разумеется, не эта сокращенная, а иногда неясная, смутная эпифания (например, в том случае, когда полумесяц грубо воспроизводится на приносимых во исполнение обета маленьких хлебцах; ср. о Месопотамии, Van Buren, op. cit., p. 3) объясняет особую важность амулетов и талисманов: здесь следует обращаться к самому символу.

Процесс этот ясно прослеживается во множестве керамических рисунков и орнаментов китайской и европейской протоистории, символизирующих фазы Луны различными оппозициями белого и черного (= света и тьмы; см. работы С. Hentze). Все эти фигуры и орнаменты обладают магико-религиозными функциями и значениями (ср. Hanna Rydh, Symbolism in mortuary ceramics, passim). Однако лунарная эпифания как таковая здесь почти неразличима, и ценность их обусловлена именно лунарной символикой.

Более того: если иерофания предполагает паузы, промежутки в религиозном опыте (ибо всегда в той или иной форме существует разрыв между сакральным и профанным и переход от одного к другому, составляющие самую сущность религиозной жизни), то символика создает непрерывное единство между человеком и сакральным (понятно, что единство это довольно смутное, поскольку сам человек сознает его лишь спорадически). Талисман, нефрит, жемчуг постоянно «проецируют» человека, который носит их на себе, в сакральную область, ими представляемую (т. е. символизируемую); между тем подобное постоянство не может быть достигнуто через магико-религиозный опыт, с необходимостью предполагающий разрыв между сакральным и профанным. Мы видели (п. 146), что «облегченные варианты», «упрощенные дублеты» Мирового Древа, оси Вселенной, храма и т. д. всегда бывают представлены символом «центра» (центральный столб, очаг и т. п.). Любое жилище есть «центр мира», ибо его символика так или иначе воспроизводит символику «центра». Но, как мы уже не раз имели случай отметить, завладеть «центром» нелегко, а значит, его доступность любому человеку свидетельствует о том, что мы назвали «тоской по раю», о желании постоянно, без усилий и даже, в известном смысле, «не отдавая себе отчета», пребывать в сакральной сфере в высшем смысле этого слова. Можно также сказать, что подобная символика говорит о человеческой потребности бесконечно продолжать иерофанизацию мира, находить для каждой данной иерофании новые дублеты, субституты и партиципации, более того — о желании отождествлять данную иерофанию со Вселенной в целом. К этой весьма важной функции символа мы еще вернемся в конце настоящей главы.

170. Связность символов. — Строго говоря, термин «символ» следовало бы ограничить теми символами, которые продолжают иерофанию или сами составляют «откровение», невыразимое иными магико-религиозными формами (обряд, миф, божественный облик и т. д.). Однако в широком смысле слова быть символом или играть роль символа может все — от самой элементарной кратофании (так или иначе символизирующей воплощенную в каком-либо предмете магико-религиозную силу) до Иисуса Христа, которого с известной точки зрения можно рассматривать как символ чуда воплощения бога в человеке.

Общепринятая терминология этнологии, истории религий и философии допускает оба значения слова «символ», и, как мы уже констатировали, оба эти смысла опираются на магико-религиозный опыт всего человечества. Тем не менее понять подлинную структуру и функцию символа можно главным образом при специальном исследовании символа именно как продолжения иерофании и как самостоятельной формы откровения. Выше мы уже вели речь о лунарной символике до- и протоисторических рисунков. Подобные изображения продолжают, разумеется, лунарную иерофанию, но, взятые в своей совокупности, они говорят о ней больше, чем любая иная лунная эпифания. Они помогают нам вычленить из всех этих эпифаний лунарную символику, обладающую важными преимуществами: лучше, чем все прочие лунные эпифании она способна открывать некий смысл, обнаруживая в одно мгновение и в виде всеохватывающей панорамы то, что другие эпифании являют последовательно и фрагментарно. Символика Луны делает прозрачной саму структуру лунарных иерофаний; эмблема лунного животного (t’ao-t’ie, медведь и т. д.) или черно-белый рисунок с изображением «предка» открывают нам с той же степенью полноты как собственно лунарные смыслы и значения, так и судьбу Космоса и Человека в их вечном циклическом становлении (см. работы Hentze).

Точно так же сакральность вод и структура водных космологии и катаклизмов может быть раскрыта во всей полноте лишь через водную символику — единственную «систему», способную интегрировать отдельные откровения бесчисленных иерофаний. Естественно, эта водная символика нигде не дается конкретно, материально, она не имеет «опоры», будучи образована из совокупности взаимозависимых и могущих быть объединенными в общий комплекс символов; и тем не менее она остается вполне реальной. Достаточно вспомнить связь символики погружения в воды (крещение, потоп, Атлантида), очищения водой (крещение, погребальные возлияния) и «докосмогонического» состояния (воды, лотос, остров), чтобы понять: перед нами четко расчлененная, артикулированная система, система, которую с необходимостью предполагает любая, даже самая скромная водная иерофания, но которая с большей ясностью обнаруживается через символ (например, потоп или крещение), вполне же открывается лишь в водной символике, образуемой всеми иерофаниями.

Беглый обзор предшествующих глав с достаточной очевидностью показывает, что в них мы имеем дело соответственно с небесной, теллурической, растительной, солярной, пространственной, временной и т. п. символикой. Мы вправе рассматривать эти различные комплексы символов как автономные системы в той мере, в какой они с большей ясностью, полнотой и связностью открывают нам то, что иерофании обнаруживают локально, последовательно и фрагментарно. А потому всякий раз, когда позволял нам это делать фактический материал, мы стремились интерпретировать данную иерофанию в свете ее собственной целостной символики, чтобы таким образом проникнуть в ее глубинный смысл. Разумеется, речь здесь не идет о произвольном дедуцировании какой угодно символики из элементарной иерофании или о рационализировании символа с целью сделать его более связным, логичным и прозрачным (подобное происходило с солярной символикой на закате античности, п. 46). Интеграция данной иерофании в предполагаемую последней общую символическую систему есть реальный факт, подлинный опыт архаического сознания, и те, кто подобному мышлению причастен, действительно видят, усматривают эту символическую систему в любом из ее материальных «носителей». Если же некоторые ее уже не видят или не замечают больше ничего, кроме символов инфантильных, то общая символическая структура не терпит от этого никакого ущерба. Ведь символика не зависит от того, понимают ее или нет, она сохраняет свою внутреннюю логику вопреки любой вульгаризации — сохраняет ее, даже будучи однажды «забытой», доказательством чему служат доисторические символы, чей смысл был утрачен, а затем — спустя тысячелетия — открыт заново.