Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 91)

Функция мифа как образцовой истории очевидна, между прочим, и в острой потребности архаического человека демонстрировать «доказательства» зафиксированного мифом события. Допустим, согласно общеизвестному мифу, произошло то или иное событие, и в результате люди стали смертными или, скажем, тюлени потеряли свои пальцы, на Луне появились пятна и т. п. Для архаического мышления все это превосходно «доказывается» тем фактом, что человек действительно умирает, тюлени действительно не имеют пальцев, а на Луне действительно видны пятна. Миф, повествующий о том, как из глубины океана был извлечен остров Тонга, подтверждается тем, что и сейчас еще можно показать удочку, с помощью которой его поймали, и скалу, за которую зацепился крючок (Ehnmark, Anthropomorphism and Miracle, р. 181–182). Эта потребность доказывать правдивость мифа помогает нам понять, что значили история и «исторические документы» для архаического сознания. Она демонстрирует, какую важность придавал первобытный человек вещам, которые совершались в действительности, конкретным событиям, происходившим вокруг него, как его дух жаждал «реального», того, что «существует» полным и совершенным образом. В то же время образцовая роль, приписывавшаяся событиям illud tempus, свидетельствует об интересе, который испытывал архаический человек к творческим, парадигматическим, насыщенным смыслом реальностям. Интерес этот сохранился и у первых историков древнего мира, для которых прошлое обладало смыслом лишь постольку, поскольку представляло собой образец для подражания, а следовательно, некую педагогическую сумму для всего человечества. Если мы хотим правильно понять эту роль «образцовой истории», выпавшую на долю мифа, то ее следует связать со стремлением архаического человека реально осуществлять, воспроизводить идеальные архетипы, уже в земном мире «на опыте» познавая вечность; тенденцию эту мы обнаружили и при анализе сакрального времени (п. 155).

165. «Деградация» мифов. — Миф может «выродиться» в эпическое сказание, балладу или роман или же сохраниться в ослабленном, облегченном варианте (как «суеверие», привычка, тоска по прошлому), не теряя при этом ни своей структуры, ни значения. Вспомним, что миф о Мировом Древе сохраняется в легендах и обрядах, связанных со сбором лекарственных трав (п. 111). Мотивы «испытаний», мук и странствий неофита, проходящего инициацию, оживают в рассказах о тех страданиях и препятствиях, через которые проходит, прежде чем добиться своей цели, эпический или драматический герой (Одиссей, Эней, Парсифаль, некоторые персонажи Шекспира, Фауст и т. д.). Разумеется, «путь» этот пролегает уже не на прежнем уровне посвящения, однако, если вести речь о типологии, то странствия Одиссея или поиски Святого Грааля обнаруживаются даже в великих романах XIX в., не говоря уже о массовой литературе, чьи архаические корни общеизвестны. И если сегодня детективный роман изображает поединок следователя с преступником («добрый дух» — «злой дух», «дракон — принц» из сказок и т. д.), а несколько десятилетий тому назад люди находили удовольствие в рассказах о том, как принц-сирота или невинное дитя борются с неким «злодеем», а еще на 150 лет раньше в большой моде были «черные» романы с их «черными монахами», «итальянцами», «коварными злодеями», «похищенными девами», «тайными покровителями» и т. п., то все эти сюжетные вариации объясняются изменчивостью массового вкуса и оттенками низовой «чувствительности», тогда как центральная тема остается прежней.

Понятно, что каждый новый шаг «вниз» предполагает упрощение конфликта и облика главных героев, затемнение первоначального смысла, умножение специфических деталей «местного колорита». Однако исходные образцы и модели, унаследованные из далекого прошлого, не исчезают и не утрачивают способности к реактуализации. Они обладают действительностью и ценностью и для современного сознания. Приведем один из множества примеров: Ахилл и Кьеркегор. Ахилл, как и многие другие герои, не женится, хотя ему были предсказаны счастье и плодовитость в браке; в этом случае, однако, ему пришлось бы отказаться от героической судьбы, он не смог бы совершить нечто «единственное в своем роде» и никогда бы не добился бессмертия. Совершенно ту же экзистенциальную драму (в связи с Региной Ольсен) переживает и Кьеркегор: он отказывается от женитьбы, чтобы остаться самим собой, «единственным»; чтобы, отвергнув счастливую жизнь «вообще», образ жизни «большинства», по-прежнему уповать на вечное. В следующем месте из своего интимного дневника он открывается вполне: «Я был бы счастлив в ограниченном смысле слова, если бы мог избавиться от этой занозы в моем теле — но тогда я бы погиб в бесконечном, беспредельном смысле» (VIII, А, 56). Таким образом, мифологическая структура по-прежнему может реализовываться и действительно реализуется в сфере экзистенциального опыта, причем в данном конкретном случае — без какого-либо сознания или прямого воздействия исконной мифологической модели.

Даже опускаясь на все более низкие уровни, архетип все еще сохраняет свою творческую силу. Возьмем, к примеру, миф об Островах Блаженных или о земном рае, который вплоть до славной эпохи Великих географических открытий преследовал воображение не только профанов, но и представителей науки мореплавания. Почти все мореплаватели, даже те, кто ставил перед собой вполне конкретные экономические цели (торговый путь в Индию), имели в виду также и открытие Островов Блаженных или земного рая. Хорошо известно, что многие из них воображали, будто им, действительно, удалось найти Райский остров. Почти все Великие географические открытия — от финикийцев до португальцев — были порождены этим мифом о райской стране. И лишь подобные поиски, путешествия и открытия приобретали духовный смысл, способность творить культуру. Если память о путешествии Александра в Индию не исчезла, то лишь потому, что она, будучи соотнесенной с определенной мифологической моделью, удовлетворяла потребности в «мифической географии» — единственной потребности, от которой человек не мог избавиться. Торговые базы генуэзцев в Крыму и на Каспии, венецианские — в Сирии и в Египте предполагали довольно высокий уровень науки мореплавания, и однако, эти торговые маршруты «не оставили никакого следа в истории географических открытий» (Leonardo Olschki, Storia letteraria delle scoperte geografiche, Firenze, 1937, p. 195). И напротив, путешествия, целью которых был поиск мифических стран, не только порождали легенды, но также способствовали реальному прогрессу географической науки.

И после того, как география приобрела вполне научный характер, подобные острова и земли сохраняли свой мифический облик. Миф об Острове Блаженных пережил Камоэнса, он прошел через век Просвещения и эпоху романтизма и не утратил своей роли и в наше время. Однако мифический остров уже не означает земной рай: это остров Любви (Камоэнс), остров «доброго дикаря» (Даниэль Дефо), остров Эвтаназии (Эминеску) или экзотический остров, сказочная страна, страна мечты и тайных красот; остров свободы, джаза, совершенного покоя, абсолютной праздности, вечных каникул, куда отправляются на кораблях класса «люкс»; остров, к которому стремится современный человек, увлекаемый миражами литературы, кино и собственной фантазии. Функция райской страны осталась прежней, лишь конкретные варианты ее интерпретации претерпели различные изменения — от земного рая (в библейском смысле слова) до экзотического рая, о котором мечтают наши современники. Идея, безусловно, деградировала, но ее «падение» оказалось по-своему плодотворным. На всех уровнях человеческого опыта, сколь угодно низких и обыденных, архетип по-прежнему осмысляет человеческое существование и создает «культурные ценности»: остров современных романов или остров Камоэнса представляют собой феномены культуры не в меньшей степени, чем бесчисленные острова средневековой литературы.

Здесь мы хотим сказать, что даже избавившись, освободившись от всего прочего, человек остается вечным пленником своих архетипических интуиций, возникших в тот момент, когда он впервые осознал свой удел, свое место в Космосе. Тоска по раю очевидна даже в самых банальных и обыденных поступках наших современников. Идея абсолютного бытия неискоренима; она может лишь «деградировать», но никогда не исчезает окончательно. И архаическое мировоззрение продолжает существовать в нас — уже не актуально, не как вера в возможность реального осуществления рая, но как тоска, ностальгия, создающая самостоятельные ценности и смыслы (наука, искусство, социальная мистика и т. д.).

Глава 13. Структура символов

166. Символические камни. — Немного найдется таких магико-религиозных феноменов, которые в той или иной форме не предполагали бы определенного рода символику. Материал, изложенный нами в предшествующих главах, доказывает это более чем убедительно. Разумеется, любое магико-религиозное явление представляет собой кратофанию, теофанию или иерофанию, и возвращаться к этому пункту нет нужды. Нередко, однако, мы имеем дело с иерофаниями, кратофаниями и теофаниями опосредованными, которые достигаются через причастность или интеграцию в определенную магико-религиозную систему и непременно систему символическую. Приведем лишь один пример. Мы видели, что некоторые камни становятся сакральными потому, что в них воплощены души умерших (предков), либо потому, что они представляют или манифестируют священную силу, либо, наконец, по той причине, что рядом с ними совершилось какое-то важное религиозное событие или был заключен торжественный договор, завет. Однако множество других камней обретают магико-религиозную ценность благодаря опосредованной иерофании или кратофании, т. е. через определенную символику, которая и сообщает им магико-религиозный смысл.