Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 82)

Анализ растительных иерофаний позволил нам специально подчеркнуть, сколь подвижной бывает календарная дата праздника весны (п. 123). Мы также показали, что по-настоящему характерным и существенным в этом празднике является его религиозно-метафизический смысл — возрождение природы и обновление жизни — а не «естественный» феномен весны как таковой. Сакральное время структурируется независимо от космических ритмов не потому, что календарь не есть точная копия астрономического времени. Просто сами эти ритмы получают смысл лишь постольку, поскольку являются иерофаниями и поскольку эта «иерофанизация» освобождает их от астрономического времени, служившего для них, если можно так выразиться, некоей матрицей. «Символ» весны может «обнаруживать», «открывать», «возвещать» весну прежде, чем даст о себе знать весна «естественная» (п. 123), что не мешает данному символу обозначать начало новой «эры», наступление которой вскоре подтвердит и «естественная» весна — причем сделает это не в качестве природного феномена, но как свидетельство полного обновления, возрождения космической жизни. Разумеется, наряду с восстановлением Космоса идея обновления предполагает также возрождение индивидуальное и социальное. Уже не в первый раз в настоящей работе мы получаем возможность показать, что для архаического сознания все объекты сливаются воедино, а все уровни бытия взаимодействуют между собой и соответствуют друг другу.

148. Единство и непрерывность иерофанического времени. — Гетерогенность времени, его деление на сакральное и профанное предполагает не только «разрывы» профанной длительности, периодически осуществляемые для того, чтобы в них могло «влиться» время сакральное, но также и то, что подобные включения, вставки являются внутренне между собой связанными, мы бы даже сказали — смежными, непосредственно примыкающими друг к другу. Христианская литургия данного конкретного воскресенья неотделима от литургии предшествовавшего воскресенья и от литургии воскресенья последующего. Сакральное время пресуществления хлеба и вина в тело и кровь Спасителя качественно отлично от профанной длительности, из которой оно вычленяется, представляя собой своего рода «анклав» между настоящим и будущим; данное сакральное время связано с предшествующим и последующим богослужениями, но это еще не все; его можно считать непосредственным продолжением всех литургий, имевших место с тех пор, как таинство пресуществления совершилось в первый раз и вплоть до настоящего момента. И напротив, профанная длительность, протекшая между двумя божественными службами, не преображается в сакральное время, а потому не может быть сколько-нибудь смежной с иерофаническим временем обряда: эта длительность протекает, так сказать, параллельно сакральному времени, последнее же дано как continuum, лишь по видимости прерываемый профанными интервалами.

То, что верно по отношению ко времени христианского культа, в равной мере приложимо к любым религиозным, магическим, мифическим и легендарным временам. Данный ритуал не просто повторяет ритуал предыдущий (который сам является воспроизведением архетипа); он смежен ему и продолжает его периодическим или иным образом. Сбор волшебных трав происходит в критические моменты, знаменующие собой прорыв из профанного времени ко времени магико-религиозному, например, в полночь перед Ивановым днем. Согласно народным поверьям, на несколько секунд «разверзаются небеса» (как в случае с «железной травой», папоротником), и именно тогда волшебные травы приобретают исключительные свойства, а тот, кто их собирает, может в это мгновение стать неуязвимым, невидимым и т. п.

Эти иерофанические секунды повторяются каждый год. А поскольку они образуют определенную «длительность» — сакральную, но все же длительность, — то можно сказать, что эти временные отрезки непосредственно продолжают друг друга в течение десятилетий и целых веков, составляя в конечном счете общее, единое «время». И это вовсе не мешает им по видимости периодически повторяться; мы можем представить подобные промежутки как мгновенный молниеносный прорыв к Великому времени, позволяющий этим парадоксальным иерофаническим секундам вклиниваться в профанную длительность. Мотивы повторяемости и периодичности играют важную роль в мифологии и в фольклоре. «В легендах о провалившихся под землю замках, городах, монастырях или храмах проклятие никогда не бывает однократным и окончательным, оно периодически возобновляется; каждый год, каждые семь или девять лет город воскресает, звонят колокола, кастелян выходит из своего убежища, открываются сокровища, засыпают грозные стражи — но в урочный час чары рассеиваются, и все снова исчезает без следа. Эти периодические возвращения прошлого показывают, что одни и те же даты влекут за собой одни и те же события» (Hubert, Mauss, op. cit., р. 205).

149. Периодическое возвращение, вечное настоящее. — В религии, как и в магии, периодическое возвращение означает прежде всего некое использование сакрального времени, которое при этом становится временем настоящим. Всем ритуалам свойственно совершаться сейчас, в данный момент. Время события, воспроизводимого или поминаемого в определенном ритуале, превращается в настоящее время, оно, если можно так сказать, «репрезентируется», каким бы далеким его ни воображали. Страсти, смерть и воскресение Христа не просто вспоминаются во время церковных служб на Страстной неделе — они действительно происходят на глазах у верующих. Истинный христианин должен ощущать себя современником этих сверхисторических или внеисторических событий, ибо теофаническое время, повторяясь, становится для него временем настоящим.

То же самое можно сказать и о магии. Мы видели (п. 111), что, отправляясь на поиски лекарственных трав, колдунья говорит: «Идем собирать травы, чтобы приложить их к ранам Господа». Благодаря магическому ритуалу знахарка становится современницей страстей Христовых; собранные ею травы обязаны своим действием тому, что они выросли у подножия Креста распятия, что их прикладывают (или, во всяком случае, могут приложить) к ранам Спасителя. Действие чар и заклинаний также относится к настоящему времени: целительница встречает Пресвятую Деву или других святых, Богородице сообщают о болезни X, и она открывает спасительное лекарство. Ограничимся одним примером, взятым из румынского фольклора, в этом отношении особенно богатого. «Собрались однажды девять братьев, родившихся от девяти отцов. Одеты они были одинаково, и было у них девять острых мотыг и девять наточенных топоров. Прошли братья полдороги до медного моста и встретили там Пресвятую Деву; она спустилась по веревке из воска и спросила у них: Куда путь держите, девять братьев от девяти отцов, одетые на одно лицо? — Идем мы к горе Галилейской, чтобы срубить дерево райское. — Не трогайте райское дерево, ступайте к Иону за гнойниками его, срежьте их, отрубите и бросьте в бездну морскую» (Ch. Pavelescu, Cercetari asupra magiei la Romanii din Muntii Apuseni, Bucarest, 1945, р. 156). Действие относится к мифическим временам, когда райское дерево не было еще срублено, и тем не менее оно происходит сейчас, в данный конкретный момент, когда Ион страдает от своих гнойников. Заклинание не ограничивается простой апелляцией к могуществу Пресвятой Девы, ибо любые силы, даже силы божественные, действуя в пределах профанной длительности, рассеиваются и исчезают; оно восстанавливает другое, магико-религиозное время, то время, когда люди действительно могли отправиться в рай, чтобы срубить райское дерево, а Пресвятая Дева самолично нисходила по небесной лестнице. И это не аллегорическое, но реальное возрождение: Ион со своим недугом — современник встречи Богоматери с девятью братьями. Одновременность с великим мифологическим событием — необходимое условие эффективности любого магико-религиозного ритуала. И если попытку Кьеркегора выразить удел христианина в формуле «быть современником Христа» рассмотреть в подобном свете, то она будет казаться нам менее революционной, чем прежде: Кьеркегор лишь представил в новых терминах обычную, естественную позицию архаического человека.

Периодичность, повторение, вечное настоящее — эти три качества магико-религиозного времени помогают нам уяснить конкретный смысл негомогенности этого кратофанического и иерофанического времени по отношению к профанной длительности. Подобно всем прочим важнейшим актам человеческой жизни (земледелие, охота, рыбная ловля, сбор плодов и т. д.), превратившимся впоследствии, хотя и не вполне, в занятия профанные, обряды были открыты богами или предками. Воспроизводя ритуал или важное действие (охота и т. п.), люди всякий раз имитируют архетипическое деяние бога или предка; деяние, совершившееся в начале времен, т. е. в мифическое время.

Но целью подобного повторения является также возрождение мифического времени богов и предков. Так, отправляясь в плавание, начальник моряков на Новой Гвинее олицетворяет мифического героя Аори: «Он облачается в одежды, которые, согласно мифу, носил Аори. У него, как и у Аори, черное лицо, а в волосах — лове, подобное тому, которое Аори снял с головы Ивири. Исполняя танец на кровле, он широко размахивает руками, словно Аори, раскидывающий свои крылья… Один рыбак рассказывал мне, что отправляясь (со своим луком) за рыбой, он представляет себя самим Кивавиа. Он не просил у этого мифического героя милости и помощи: он отождествлялся с ним» (F.E. Williams, цит. у Lévy-Bruhl, La mythologie primitive, р. 163–164). Иначе говоря, рыболов живет в мифическом времени Кивавиа подобно тому, как отождествляющий себя с Аори мореход живет в сверхисторическом времени своего героя. Становится ли он сам этим героем или всего лишь превращается в его современника, в любом случае меланезиец переживает мифическое настоящее, которое невозможно спутать с какой-либо профанной длительностью. Воспроизводя архетипическое деяние, он проникает в сакральное историческое время, и подобное проникновение может совершиться лишь при условии отмены времени профанного. Особая важность, которую имеет эта отмена для архаического человека, выяснится для нас вполне в дальнейшем.