Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 84)
Разумеется, ритуальные сценарии конца старого и начала нового года нигде не включают в себя все эти обряды, на полноту списка которых мы к тому же не претендуем, поскольку не упомянули об инициациях и о практикующихся в некоторых местах браках с похищением невесты. Как бы то ни было, все эти обряды входят в одну ритуальную структуру. Каждый из них — собственными средствами и на своем уровне — стремится к упразднению времени, протекшего в завершающемся цикле. Таким образом, очищение, сжигание чучел «старого года», изгнание бесов, демонов, колдунов, в общем всего того, что символизирует протекший год, имеет своей целью уничтожить, отменить, вычеркнуть прошлое во всей его целокупности. Погашение огней означает возврат к «мраку», к «космической ночи», в которой все «формы» теряют индивидуальные очертания и смешиваются. В плане космологии мрак тождествен хаосу, а новое зажигание огней символизирует творение, возрождение форм и границ. Маски, которые изображают предков, души умерших, посещающие, согласно ритуальной церемонии, живых (Япония, Германия и др.), также указывают на то, что прежние границы упразднены и на смену им пришло смешение всех уровней и видов бытия. В этом парадоксальном промежутке между двумя «временами» (=двумя состояниями Космоса) становится возможным общение между живыми и мертвыми, т. е. между «формами» реализовавшимися и до-форменным, потенциальным, зачаточным способом существования. Во мраке и хаосе, вернувшимися в мир благодаря уничтожению старого года, все формы совпадают, и благодаря этому всеобщему слиянию («ночь»=«потоп»=«распад») становится возможным без усилий, «автоматически» достичь coincidentia oppositorum на всех уровнях реальности.
Эта воля к уничтожению времени еще более очевидна в оргии, происходящей по случаю новогодних церемоний (степень отхода от норм, размах «буйства» могут быть чрезвычайно разнообразными). Оргия также представляет собой регресс в сферу мрака, восстановление изначального хаоса, а потому она предшествует любому творению, всякой манифестации организованных, упорядоченных форм бытия. Слияние всех форм в одно громадное, недифференцированное целое с точностью воспроизводит реальность на стадии неразличимости, неопределенности, неясности. В своем месте (п. 138) мы отметили, что оргия обладает одновременно и сексуальными, и земледельческими функциями и значениями; в космологическом плане оргия есть некий аналог хаоса или конечной полноты, преизбытка бытия, в темпоральном же отношении — это подобие Великого времени, «вечного мгновения», не-длительности. Присутствие оргии в ритуалах, знаменующих собой периодические разрывы во времени, свидетельствует о воле к полной отмене прошлого через отмену всего сотворенного. «Смешение форм» иллюстрируется ниспровержением социальной иерархии (во время сатурналий раб становится господином, господин прислуживает рабу; в Месопотамии низлагают царя и подвергают его всевозможным унижениям), совпадением противоположностей (к почтенной матроне относятся, как к публичной девке), приостановкой действия всех норм и законов и т. д. Безграничная распущенность, нарушение любых запретов, совпадение всех противоположностей имеют своей единственной целью распад, разрушение, разложение нынешнего мира — образом которого является человеческий коллектив — и восстановление исконного illud tempus[66], иначе говоря, мифического мгновения начала (хаос) и конца (потоп или ekpyrosis, апокалипсис).
153.
В связи с акиту справлялся также закмук, «праздник судеб, жребиев», названный так потому, что в это время определялась «участь» каждого месяца наступающего года, иными словами, создавались двенадцать последующих месяцев (подобные представления встречаются и в других традициях). К этим ритуалам примыкал целый ряд других: нисхождение Мардука в подземное царство, посрамление царя, изгнание всякого рода зол в образе козла отпущения и, наконец, иерогамия бога с Сарпанитой (Царпаниту); иерогамия, которую царь воспроизводил в палатах богини (Labat, op. cit., р. 247) и которая, несомненно, служила сигналом к началу коллективной оргии. Таким образом, перед нами регрессия к хаосу (владычество Тиамат, «смешение форм»), за которой следует новое творение (победа Мардука, определение судеб, иерогамия = «новое рождение»). В тот момент, когда ветхий мир погружался в исконный хаос, упразднялось неявным образом и старое время или, как сказал бы современный человек, упразднялась «история» завершившегося цикла.
Для первобытного сознания старое время состоит из профанной длительности, которую образуют незначительные, т. е. не имеющие собственной архетипической модели события; «история» — это память о подобных событиях, о том, что в конечном счете следует называть лишенными ценности фактами или даже «грехами» (в той мере, в какой они представляют собой отступление от архетипических норм). И напротив, подлинная история для первобытного человека — это история-миф, и входят в нее лишь повторения архетипических актов, совершенных в мифическое время, in illo tempore, богами, предками или культурными героями. А поскольку все эти воспроизведения архетипов осуществлялись вне профанной длительности, то отсюда следует, что подобного рода действия, во-первых, не могут быть «грехами», отклонениями от нормы, а во-вторых, не имеют ничего общего с обычной длительностью, со «старым», периодически упраздняемым временем. Изгнание демонов и злых духов, исповедание грехов, очищения и, прежде всего, символическое возвращение к первичному хаосу, — все это означает отмену профанного времени, того старого времени, к которому относятся все лишенные внутреннего смысла события и все отступления от архетипических моделей.
Таким образом, один раз в год уничтожается ветхое время, прошлое, память о не-образцовых событиях, — короче говоря, уничтожается «история» в современном смысле слова. Символическое же воспроизведение космогонии, следующее за символическим уничтожением старого мира, возрождает время во всей его целостности и полноте. Ведь речь здесь идет не просто о празднике, благодаря которому в профанную длительность вклинивается «вечное мгновение»: как уже было сказано, здесь ставится и иная цель — полная отмена профанного времени, протекшего в пределах завершающегося цикла. В стремлении начать новую жизнь на лоне нового Творения — стремлении, совершенно очевидном во всех ритуалах начала и конца года, — ощущается также парадоксальный порыв к аисторическому существованию, желание жить только и исключительно в сакральном времени. Это означает полную регенерацию времени, преобразование длительности в «вечность».
Потребность в тотальном возрождении времени (реализуемая через ежегодное повторение космогонии) сохранилась даже в тех традициях, которые никак нельзя назвать первобытными или примитивными. Мы уже говорили о структуре новогоднего празднества у вавилонян. Столь же очевидны космогонические элементы и в соответствующем еврейском ритуале. На «повороте года» (Исход, 34, 22) или «на исходе года» (ibid., 23, 16) происходил поединок Яхве с Раавом (Рахавом). Яхве побеждал это морское чудовище (аналог сражения Мардука с Тиамат); победа над водами означала повторение творения Неба и Земли и в то же время — спасение для человека (победа над смертью, гарантировавшая изобилие пищи в течение следующего года и т. д.; ср. A.R. Johnson, The role of the King in the Jerusalem cultus, р. 97 sq.).
Венсинк указывает и на другие следы архаической концепции ежегодно воспроизводимого творения Космоса, сохранившиеся в иудейских и христианских преданиях (The Semitic New Year and the origin of eschatology, р. 168). Мир был создан в месяцы Тишри или Ниссан, иначе говоря, в сезон дождей, идеальный космогонический период. Для христиан таинство благословения вод во время Богоявления также имеет космогонический смысл. «Бог сотворил небеса заново, ибо грешники поклонялись небесным телам; он заново создал мир, запятнанный грехом Адама; из собственной слюны воздвиг он новое творение» (Ефрем Сирин, Гимны, VIII, 16; Wensinck, р. 169). «Аллах вершит дело творения, а значит, Он же его и повторяет», — сказано в Коране (сура IV, 4). Это вечное повторение космогонического акта, превращающее каждый новый год в начало новой эры, позволяет умершим возвращаться к жизни и поддерживает у верующих надежду на воскресение во плоти. Традиция эта сохранилась как у семитских народов (Lehman, Pedersen, Der Beweis für die Auferstehung im Koran), так и христиан (Wensinck, р. 171). «В день Богоявления Всемогущий возрождает одновременно тела и души» (Ефрем Сирин, Гимны, I, 1) и т. д.