Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 83)

150. Восстановление мифического времени. — Посредством любого ритуала, а следовательно, и любого важного действия (охота, рыбная ловля и т. п.) первобытный человек входит в «мифическое время». Ибо «мифическую эпоху, дзугур, следует мыслить не только как прошлое, но и как настоящее, а также будущее — в качестве длящегося состояния, а не законченного периода» (А.Р. Elkin, цит. у Lévy-Bruhl, Mythologie primitive, 7). Этот период — «творческий», поскольку именно тогда, in illo tempore, был сотворен и упорядочен Космос, а боги, предки или культурные герои открыли людям архетипические образцы всякой деятельности. In illo tempore, в эпоху мифа было возможно все. «Виды» еще не обрели четких границ, а «формы» все еще оставались «текучими» (память об этой «текучести» прорывается даже в весьма сложных и тщательно разработанных мифологических традициях, ср., например, у греков эпоху Урана, Кроноса и т. д., п. 23). Та же текучесть форм, но уже на противоположной «оконечности» времени, является одним из знамений эсхатона, того момента, когда «история» завершится и весь мир начнет жить в сакральном времени, в вечности. «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком и т. д.» (Исайя, II, 6). Тогда nec magnos metuent armenta leones[65] (Вергилий, Ecloga, IV, 22).

Следует подчеркнуть важность этого стремления, очевидного в любом обществе, на любом уровне развития, стремления восстанавливать мифическое время, время начал, Великое время. Подобное восстановление есть результат всех мифов и всех сколько-нибудь существенных человеческих действий. «Ритуал — это воспроизведение одного из фрагментов изначального времени… Изначальное время служит образцом для всех времен. То, что произошло однажды, повторяется бесконечное число раз. Чтобы понять жизнь, достаточно знать миф» (Van der Leeuw, L’homme primitif et la religion, р. 120, 101). Насколько верна формула Ван дер Леува «достаточно знать миф, чтобы понять жизнь», мы более точно определим при анализе структуры и смысла мифа. Пока же отметим две ключевые характеристики мифического времени (или, в зависимости от контекста, времени сакрального, магико-религиозного, иерофанического): 1) его повторяемость (в том смысле, что всякое существенное человеческое действие его воспроизводит), 2) хотя оно и считается сверхисторическим, находящимся по ту сторону всяких случайных событий, в определенном смысле — в вечности, сакральное время имеет свое «начало» в истории; «начало» это совпадает с тем моментом, когда божество творит или организует мир, когда предок или культурный герой устанавливает прообраз какой-то деятельности и т. д.

Для архаического сознания любое начало есть illud tempus, а следовательно, некий «просвет», выход в сферу Великого времени, в область вечности. Марсель Маусе удачно заметил, что «религиозные явления, разворачивающиеся во времени, вполне логически и законно считаются происходящими в вечности» (op. cit., р. 227). В самом деле, каждое из этих «религиозных явлений» постоянно повторяет архетип, иначе говоря, воспроизводит то, что имело место «вначале», в тот момент, когда определенный ритуал или обладающий религиозным смыслом поступок были впервые открыты человеку и тем самым вошли в историю, обнаружились в ней.

В дальнейшем мы более подробно покажем, что в перспективе первобытного мышления история совпадает с мифом: всякое событие (всякое обстоятельство, всякий факт, обладающий определенным смыслом) уже в силу того одного, что произошло оно во времени, представляет собой разрыв в профанной длительности, промежуток, в который вторгается Великое время. И в этом своем качестве любое событие — просто потому, что оно случилось, имело место во времени — есть иерофания, некое «откровение». Тождество события и иерофании, времени исторического и времени мифа парадоксально лишь на первый взгляд; чтобы его понять, достаточно поставить себя в конкретные условия того сознания, в котором существовали эти понятия. Ибо первобытные люди усматривают в человеческих действиях (земледельческие работы, общественные обычаи, сексуальная жизнь, культура и т. д.) смысл и значимость лишь постольку, поскольку они воспроизводят исконные деяния божеств, культурных героев или предков. Все, что никак не соотносится с подобными актами; все, что лишено сверхчеловеческого образца, не имеет по этой причине ни особого названия, ни какой-либо важности. Но все эти архетипические деяния были совершены тогда, in illo tempore, в мифическое время, которое невозможно ввести в рамки обычной хронологии. Совершившись, подобные акты прервали течение профанной длительности и ввели в образовавшийся разрыв время мифа. Но тем самым они также породили «начало», «событие», которые так или иначе заняли свое место в общем потоке серой и однообразной профанной длительности (где периодически появляются и исчезают малозначительные действия) и в итоге образовали «историю», ряд «обладающих смыслом событий», вполне отличный от монотонного, механического чередования лишенных значения обстоятельств. А значит, как бы это ни казалось парадоксальным, однако то, что мы могли бы назвать «историей» первобытных обществ, сводится исключительно лишь к совершившимся в мифическое время событиям, которые повторяются вплоть до наших дней. А все то, что является подлинно «историческим» в глазах современного человека, для людей первобытного сознания не имеет какого-либо мифического прецедента, а потому совершенно лишено значения.

151. Нерегулярное повторение. — Эти замечания в равной степени помогают истолковать как сущность мифа вообще (п. 156), так и смысл мифического, иерофанического, магико-религиозного времени, составляющего основной предмет настоящей главы. Теперь мы способны понять, почему сакральное, религиозное время не всегда воспроизводится со строгой периодичностью; некоторые празднества (входящие, разумеется, в план иерофанического времени) повторяются периодически, но существуют и другие действия, по видимости (и только по видимости) профанные, которые также были впервые открыты и «освящены» in illo tempore, однако происходить могут когда угодно. В любое время можно отправиться на охоту, рыбную ловлю и т. п., а значит, в любое время можно подражать мифическому герою, воплощать его собой, иными словами — вырываясь из рамок профанной длительности, восстанавливать мифическое время и повторять миф-историю. Возвращаясь к только что сказанному, еще раз подчеркнем: любой промежуток времени способен превратиться в сакральный; в любой момент длительность может быть преобразована в вечность. Естественно, идея периодичности сакрального времени играет, как мы вскоре увидим, чрезвычайно существенную роль в религиозных представлениях всего человечества, однако тот же самый механизм подражания образцу и воспроизведения архетипического акта способен отменять профанную длительность и превращать ее в сакральное время помимо регулярно совершаемых ритуалов, и факт этот чрезвычайно показателен. Во-первых, он свидетельствует о том, что тенденция к иерофанизации времени представляет собой принципиальный, существенный феномен независимо от упорядоченных религиозных систем, интегрированных в общую структуру социальной жизни; от специальных механизмов, призванных упразднять профанное время (например, старый год) и восстанавливать время сакральное (новый год). Во-вторых, он напоминает нам об упрощенных вариантах, или «облегченных дублетах», о которых шла речь в связи с проблемой восстановления сакрального пространства (п. 146). В самом деле, «центр мира», находящийся по определению в некоем «недоступном месте», может, тем не менее, быть сооружен где угодно, и людям при этом не придется сталкиваться с трудностями и испытаниями, о которых повествуют мифы и легенды о героях, — точно также и в сферу сакрального времени, возрождаемого обычно с помощью календарных коллективных празднеств, может попасть кто угодно и когда угодно благодаря простому повторению мифического действия-архетипа. Особо отметим эту тенденцию — выходить за рамки коллектива при восстановлении сакрального времени; важность ее не замедлит для нас проясниться

152. Регенерация времени. — Празднества совершаются в сакральном времени, т. е. как подчеркивает М. Маусс, в вечности. Есть, однако, и такие периодические праздники, — без сомнения, самые важные из всех, — которые открывают нам нечто большее: желание отменить, упразднить уже протекшее профанное время и начать «время новое». Иными словами, периодические праздники, завершающие один временной цикл и открывающие другой, имеют своей целью полное возрождение и обновление времени. В другой работе («Archetypes et repetition») мы довольно обстоятельно исследовали ритуальные сценарии, знаменующие конец старого и начало нового года, а потому здесь можем ограничиться общим взглядом на эту важную проблему.

Морфология периодических ритуальных сценариев чрезвычайно богата и разнообразна. Основываясь на исследованиях Фрейзера, Венсинка, Дюмезиля и других авторов, мы можем представить их сущность в следующей схеме. Конец старого и начало нового года являются поводом для целого ряда ритуалов, в числе которых: 1) очищения, исповедание грехов, удаление демонов, изгнание зол и болезней; 2) погашение и новое возжигание огня; 3) костюмированные процессии, шествия ряженых (изображающих души покойников), торжественная встреча умерших, которым приносят дары (устраивают трапезу и т. п.); в конце праздника их выводят за пределы данной местности к морю, ручью и т. д.; 4) сражение между двумя отрядами; 5) карнавальная интермедия, сатурналии, полное переворачивание обычного порядка, оргия.