Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 80)

145. Символика «центра». — Во множестве мифов и легенд мы встречаем Мировое Древо, символизирующее Вселенную (семь его ветвей соответствуют семи небесам), дерево или срединный столб, поддерживающие мир, Древо Жизни или волшебное дерево, дарующее бессмертие тем, кто вкусит его плодов и т. д. (ср. п. 97). В каждом из этих мифов по-своему выражается представление о «центре»: Древо воплощает собой абсолютную реальность, источник жизни и сакральности и именно поэтому находится в «центре мира». Идет ли речь о Мировом Древе, о Древе бессмертия или о Древе познания добра и зла, путь к нему всякий раз оказывается «трудной дорогой», усеянной всевозможными препятствиями: дерево находится в недоступных краях, его охраняют чудовища и т. д. (п. 108). Не каждый способен добраться до этого дерева или выйти победителем из поединка со стерегущим его чудовищем. Лишь героям суждено одолеть все эти преграды и умертвить чудовище, охраняющее подступы к дереву, траве бессмертия, золотым яблокам, золотому руну и т. п. В предыдущих главах мы уже не раз имели случай убедиться в том, сколь трудным и опасным является путь к символу абсолютной реальности, сакральной силы и бессмертия. Подобного рода символы находятся в «центре», иначе говоря, они всегда хорошо защищены, а потому достигнуть их и завладеть ими означает пройти через особое (героическое или мистическое) посвящение, добиться бессмертия.

Не пытаясь судить о первоначальных функциях и значениях лабиринта, можно тем не менее утверждать, что они так или иначе связаны с идеей защиты, охраны некоего «центра». Далеко не каждый мог проникнуть в лабиринт и выйти из него невредимым: вход в лабиринт был равнозначен инициации. Что же касается «центра», то он, очевидно, мог иметь самые различные образы, функции и смыслы. Лабиринт мог охранять город, могилу или святилище, однако в любом случае он защищал некое магико-религиозное пространство, которое нужно было сделать недосягаемым для непризванных и непосвященных (ср. W.F. Jackson Knight, Cumaean Gates, passim). Военная же функция лабиринта представляла собой лишь один из вариантов этой, важнейшей функции — защиты от «зла», от враждебных духов и от смерти. Выражаясь военным языком, лабиринт предотвращал или, по крайней мере, усложнял доступ для неприятеля, оставляя свободным вход для тех, кому был известен план оборонительных сооружений. Если же воспользоваться религиозной лексикой, то он защищал город от обитавших вовне духов, от демонов пустыни, от смерти. В таком случае «центром» становился весь город, структура которого, как мы видели, воспроизводила мироздание.

Нередко, однако, лабиринт служил защитой «центра» в исконном и строгом смысле слова, иначе говоря, он означал обретаемый через инициацию доступ к сакральному, к бессмертию, к абсолютной реальности. Связанные с лабиринтом ритуалы, на которых основывается церемония инициации (например, в Малекуле), имеют своей прямой целью научить неофита тому, как уже в этой жизни можно, не сбившись с пути, проникнуть в область смерти. Подобно всем прочим посвятительным испытаниям, лабиринт представляет собой нелегкое испытание, выдержать которое способны далеко не все. Опыт инициации, через которую прошел в критском лабиринте Тесей, в известном смысле соответствует поискам золотых яблок в саду Гесперид или путешествию за колхидским золотым руном. По своей внутренней структуре каждое из этих испытаний сводится в конечном счете к проникновению в труднодоступное и хорошо защищенное пространство, в котором находится более или менее очевидное воплощение, символ могущества, сакральной силы и бессмертия.

Но подобного рода «трудный путь» мы встречаем не только в упомянутых выше посвятительных или героических испытаниях. Этот мотив обнаруживается и во множестве иных контекстов. Укажем в качестве примера весьма сложные обходы определенных храмов (Барабудур), паломничество к святым местам (Мекка, Хардвар, Иерусалим и т. д.), страдания аскета, который находится в вечном поиске пути к самому себе, к «средоточию» своего существа. Эта дорога трудна и полна опасностей, ибо речь здесь идет в конечном счете о ритуале перехода от профанного к сакральному, от иллюзорного и преходящего к вечному и истинному, от жизни к смерти, от человеческого к божественному. Прорыв к «центру» равнозначен освящению, инициации. Прежнее профанное и мнимое существование сменяется новым — истинным, прочным, исполненным силы и мощи.

При более тщательном исследовании диалектика сакральных пространств, и прежде всего диалектика «центра» кажется внутренне противоречивой. Во множестве мифов и обрядов подчеркивается, сколь трудно человеку без ущерба для себя проникнуть в «центр»; с другой стороны, целый ряд мифов, символов и ритуалов свидетельствует о доступности этого «центра». Паломничество к святым местам — весьма нелегкое предприятие, но ведь любое посещение церкви также является паломничеством! Мировое Древо недоступно, однако в первой попавшейся юрте можно без труда установить дерево, равнозначное Древу Мировому. Путь, ведущий к «центру», нелегок и опасен, но при этом любой город, любой храм, любое жилище находятся в центре Вселенной. Проникновение в лабиринт и выход из него есть посвятительный ритуал в высшем смысле слова, и тем не менее любое существование, даже самое спокойное, можно уподобить движению по лабиринту. Муки и испытания, пережитые Одисеем, воистину необыкновенны, однако всякое возвращение к родному очагу «равноценно» возвращению Одиссея на Итаку.

146. «Тоска по раю». — В общем, все рассмотренные выше символы и соответствия доказывают, что, несмотря на все качественное различие сакрального и профанного пространств, человек может жить только в подобного рода сакральном пространстве. И если оно не открывается ему в иерофании, человек конструирует его сам, опираясь при этом на каноны космологии и геомантии. А потому, хотя «центр» и мыслится расположенным в каком-то «далеком месте», на проникновение в которое могут рассчитывать одни лишь посвященные, тем не менее оказывается, что каждый дом построен в самом «центре мира». Можно сказать, что одна группа традиций свидетельствует о стремлении человека без всяких усилий оказаться в «центре мира», другая же подчеркивает трудность, а следовательно, особую заслугу, достоинство, с которыми связан акт подобного проникновения. Конкретную историю каждой из этих традиций мы пока можем оставить в стороне. Тот факт, что первая из этих традиций, облегчающая и оправдывающая устройство «центра» в самом жилище человека, обнаруживается почти повсеместно, позволяет считать ее если не безусловно самой древней, то, по крайней мере, в высшей степени многозначительной и характерной для человечества в целом. В ней ясно отразилась определенная грань человеческого бытия в Космосе — то, что можно было бы назвать «тоской по раю». Здесь мы имеем в виду стремление без усилий оказаться и всегда пребывать в средоточии мира, реальности и сакральности, иначе говоря, естественным образом выйти за пределы человеческого существования и вернуться к божественному способу бытия, или, как сказал бы христианин, к состоянию, предшествовавшему грехопадению.

Кроме того, отождествление столба в доме с осью мира, отмеченное у первобытных племен, равно как и исследованная нами в другой работе (Le problème du chamanisme, р. 44 sq.) вера в возможность относительно легкого контакта, общения между Небом и Землей, позволяют говорить, что свойственное человеку желание естественным образом попасть в сакральное пространство, в «центр мира» и прочно в нем утвердиться было гораздо проще удовлетворить в архаических обществах, нежели в пришедших им на смену развитых цивилизациях. В самом деле, с течением времени цель эта становится все более труднодостижимой. Мифы о героях, которые одни только и способны проникнуть в «центр», встречаются тем чаще, чем более сложной и развитой становится порождающая или распространяющая их культура. Представления о личной заслуге, доблести, индивидуальной силе, посвятительных испытаниях играют все более важную роль; их питает, поддерживает и обосновывает растущее влияние магии и идеи личности.

Однако в обоих случаях «тоска по раю» обнаруживается с одинаковой силой. Даже там, где в целом преобладает традиция тщательно охраняемого «центра», мы встречаем множество его «эквивалентов», расположенных на различных уровнях и все более доступных для человека. Можно, пожалуй, говорить об «облегченных вариантах» «центра», подобно тому, как и у Древа Жизни и травы бессмертия имеются «облегченные варианты» в магии, фармакологии и народной медицине (п. 111), ведь любое волшебное или лекарственное растение в конечном счете обретает способность послужить им заменой. В общем, с какой бы точки зрения ни стали мы рассматривать диалектику сакральных пространств, в ней неизменно обнаруживается «тоска по раю». Эти феномены чрезвычайно показательны, а их анализ может послужить предварительным этапом и даже внести существенный вклад в разработку подлинно философской антропологии. Главная их ценность в том, что они ясно демонстрируют следующее: человеческим коллективам, находящимся, если воспользоваться общепринятой терминологией, «на этнографической стадии», вполне доступна та духовная позиция, которую от сложных и логически связных систем теологии и метафизики отличает в сущности лишь относительная бедность средств выражения (ограниченных символами, обрядами и суевериями). Но именно эта простота и элементарность выразительных средств и придают особую убедительность реализуемому с их помощью духовному содержанию. Как бы то ни было, их подлинность, важность функций, выполняемых ими в жизни первобытных или полуцивилизованных народов, доказывают, что проблемы метафизики и теологии вовсе не являются недавними «изобретениями» человеческого ума или же какой-то преходящей аномальной фазой в духовной истории человечества.