Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 75)

Подобный процесс легче всего проследить в верованиях германских народов. Один — погребальное божество, предводитель «дикой охоты» не нашедших упокоения душ — усваивает значительное число обрядов, относящихся к комплексу земледельческих культов. Во время «Юля» (в собственном смысле — погребального празднества германцев, которое приходится на зимнее солнцестояние) из последнего снопа урожая текущего года делают чучело мужчины или женщины, петуха, козла или другого животного (см. материалы у Vries, Odhin, р. 21). Знаменательно, что «сила» растительности проявляется в тех самых животных формах, через которые представляют также и души умерших. В истории обоих культов наступает момент, когда уже нельзя с точностью определить, символизирует ли «дух», представленный в облике животного, души умерших или же он является олицетворением теллурическо-растительной силы. Этот симбиоз породил множество неясностей, и ученые до сих пор спорят о том, какой характер — аграрный или погребальный — имеет культ Одина, или же о том, каково происхождение ритуалов «Юля». В действительности же мы имеем здесь дело с такими ритуальными и мифологическими комплексами, в которых смерть и возрождение смешиваются, превращаясь в отдельные моменты одной и той же внечеловеческой реальности. Сферы взаимодействия культов плодородия с заупокойными культами столь многочисленны и столь важны, что не следует удивляться, если процесс их симбиоза и слияния приводит, в конце концов, к новому религиозному синтезу, основанному на более глубоком осмыслении условий человеческого бытия в мире.

Подобный синтез в окончательной его форме мы находим во II тысячелетии до н. э. в регионе Эгейского моря и Малой Азии, и именно он сделал возможным расцвет мистерий. В Северной Европе и в Китае слияние двух культов началось еще в доисторические времена (ср., например, Н. Rydh, Symbolism in mortuary ceramics), но, вероятно, цельную, законченную и внутренне связную форму этот синтез приобрел лишь позднее. Дело в том, что для Северной Европы зимнее солнцестояние играет гораздо более существенную роль, чем для Южного Средиземноморья. «Юль» представляет собой бурное празднование этого решающего момента общекосмического бытия; тогда умершие собираются вокруг живых, ведь в это время предсказывается также «возрождение года», а следовательно, и весны. Души усопших влечет к себе все, что «начинается», «создается»: новый год (как любое «начало», новый год есть воспроизведение Творения), новый взрыв жизненных сил посреди всеобщего зимнего оцепенения (бесконечные пиршества, возлияния и оргии, свадебные торжества), новая весна. Живые собираются для того, чтобы своими физиологическими эксцессами пробудить и стимулировать силы Солнца, дошедшие до нижней точки своего упадка; предмет их тревог и надежд — растительность, судьба будущего урожая. Две темы, две судьбы, аграрная и заупокойная, пересекаются и сливаются, образуя в конце концов единую форму бытия, форму зачаточного, зародышевого существования.

136. Плодородие земли и сексуальность. — Но и сами зародыши нуждаются в помощи, по крайней мере, в том, чтобы нечто «сопровождало» их в процессе роста, протекало параллельно ему. Подобная связь между различными формами и актами жизни стала одним из важнейших открытий человека архаической эпохи, и он использовал его магическим образом, опираясь на следующий принцип: то, что совершается сообща, параллельно с чем-то другим, приносит наилучшие результаты. Плодовитость женщин влияет на плодородие полей, но и изобилие растительной жизни, в свою очередь, помогает женщине зачать ребенка. Умершие содействуют тому и другому, в то же время ожидая получить от этих источников плодородия энергию и субстанцию, необходимую им для возвращения в общий поток жизни. Так, в решающий для судьбы урожая момент, когда начинает прорастать ячмень, негры западноафриканского племени эве (Невольничий Берег) стремятся с помощью ритуальных оргий застраховать себя от возможных бедствий. Большая группа девушек посвящается богу питону в качестве его супруг. Иерогамия совершается в храме жрецами-представителями бога, а освященные подобным образом девушки, или жены бога, продолжают еще некоторое время заниматься сакральной проституцией в пределах святилища. Цель данной иерогамии — гарантировать плодородие земли и плодовитость животных (Frazer, Adonis, р. 43 sq.).

Участие жрецов свидетельствует о том, что здесь мы имеем дело с более сложной и развитой формой ритуала, первоначально предполагавшего лишь сочетание возможно большего числа пар на зазеленевшем поле. Именно это происходило, например, в Китае, где юноши и девушки совокуплялись весной на голой земле, полагая, что подобный акт способствует повсеместному прорастанию семян, вызывает дождь, увеличивает плодородие полей и, таким образом, содействует возрождению Космоса (Granet, La religion des Chinois, р. 14). Следы подобных ритуальных браков молодых людей, происходивших на поле, где только что появились первые всходы, мы обнаруживаем и в греческих традициях; прототипом для них служил священный брак Деметры и Иасиона. Пипилы (Центральная Африка) проводят отдельно от своих жен четыре предшествующие севу ночи, накапливая таким образом силы для последней ночи перед севом. Определенные пары должны проявлять активность непосредственно во время сева. В некоторых районах о. Ява супруги сочетаются на поле, когда начинает цвести рис (Frazer, he roi magicien, II, р. 87 sq.; The Golden Bough, р. 136). Ритуальные бракосочетания на полях, представления о тесной связи между растительностью и сексуальной сферой, о чем свидетельствует присутствие священного («майского») дерева при совершении данного обряда, — все это мы нередко обнаруживаем и в наши дни в Северной и Центральной Европе (ср. материалы у Mannhardt, Wald- und Feldkulte, I, р. 480 sq.). Ha Украине существовал следующий обычай: в День святого Георгия, после того, как священник благословлял урожай, молодые люди катались по полю. В России женщины катали по земле самого священника; вероятно, это было не только освящением урожая, но и смутным воспоминанием об исконной иерогамии (Frazer, Le roi magicien, Hi 91; G. В., р. 136). В других местах иерогамия свелась в конечном счете к обрядовому танцу пары, украшенной пшеничными колосьями, или к аллегорической свадьбе «хлебной невесты» и «жениха». Подобные свадьбы справлялись с большой пышностью; в Силезии, например, все односельчане сопровождали богато украшенную повозку, в которой новобрачные возвращались с поля в деревню (Frazer, Esprits des blés, I, р. 139; Golden Bough, р. 409).

Вспомним, что европейские обряды, связанные со сбором урожая, аналогичны тем, которые совершались весной в ознаменование появления первой растительности. В обоих ритуальных комплексах «сила» или «дух» представлены непосредственно (деревом, снопом, а также человеческой парой), и обе эти церемонии оказывают оплодотворяющее воздействие на растение, женщин и стада (Frazer, Esprits des blés, I, р. 140; The Golden Bough, р. 410) — перед нами, таким образом, еще одно свидетельство того, сколь остро архаический человек чувствовал необходимость совершать различные акты «вместе», «сообща», «параллельно». Пара, олицетворяющая «силу» или «дух» растительности, сама по себе является средоточием энергии, способным стимулировать деятельность той сущности, которую она представляет. Магическая «сила» растительности увеличивается уже по той простой причине, что ее «представляет», персонифицирует молодая чета, потенциально — и даже актуально — достигшая максимума эротических возможностей. Эта пара «новобрачных» есть лишь аллегорический образ того, что когда-то совершалось в действительности — ритуального повторения изначальной иерогамии.

137. Ритуальный смысл оргии. — В целом оргия представляет собой параллель к иерогамии: сочетанию божественной пары должно соответствовать на земле безудержное буйство порождающих сил. Повторение иерогамии на пашне молодой парой должно было сопровождаться максимальным напряжением всех сил и потенций коллектива. Когда племя ораонов отмечает в мае брак бога Солнца с богиней Землей, жрец всенародно совокупляется со своей супругой, после чего начинается неописуемая оргия (Frazer, Adonis, р. 46–48). На островах, расположенных к западу от Новой Гвинеи и к северу от Австралии (Лети, Сармата и др.), подобные оргии происходят в начале сезона дождей (Frazer, Golden Bough, р. 136). Самое лучшее, что может сделать человек, — это подражать примеру божества, тем более если от этого подражания зависит благополучие всего мира, и в частности — судьба животных и растений. Разгул и неистовство играют вполне определенную и весьма благотворную роль в общей системе сакрального. Они разрушают преграды между человеком, обществом, природой и богами, способствуя циркуляции силы, жизни, зародышей бытия между всеми уровнями, всеми сферами Космоса. То, что прежде оставалось пустым, насыщается жизненным содержанием, расколотое возвращается к единству, изолированное сливается в великом всеобщем лоне. Оргия, таким образом, стимулирует круговорот сакральной жизненной силы. Поводом для оргиастического буйства служат в первую очередь моменты всеобщего избытка, изобилия или, напротив, периоды космического кризиса. Во многих районах обнаженные женщины выбегают на поле во время засух, чтобы пробудить мужскую силу Неба и вызвать дождь. В других местах браки или рождение близнецов сопровождаются оргиями, например, у африканского племени баганда или у обитателей архипелага Фиджи (ср. Meyer, I, р. 69). Еще легче объяснить смысл оргий, связанных с драмой растительной жизни, и особенно — с аграрными ритуалами: нужно оживить Землю, пробудить Небо, чтобы космическая иерогамия (дождь, жара) совершилась в наиболее благоприятных условиях; чтобы росли хлеба, плодоносили деревья, умножались стада; чтобы женщины рожали сыновей, а мертвые могли заполнить пустоту своего бытия избытком витальной силы живых.