Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 76)

Индейцы кана (Бразилия) стимулируют порождающую силу земли, животных и людей особым фаллическим танцем, имитирующим половой акт; за танцем следует коллективная оргия (см. ссылки у Meyer, I, р. 71 sq.). Следы фаллической символики обнаруживаются и в европейских аграрных ритуалах; так, «старика» иногда представляют в виде фаллоса, последний сноп именуют «шлюхой», а порой приделывают к нему черную голову с красными губами (первоначально — магико-символические цвета женского полового органа; см. Mannhardt, Myth. Forsch, р. 19, 339; Handwörterbuch d. deutschen Aberglaubens, V, col. 281, 284, 302). Стоит также вспомнить всеобщий разгул, царивший на некоторых архаических праздниках растительности, например, на римских Флоралиях, когда по улицам ходили группы обнаженных молодых людей, на Луперкалиях, когда юноши прикасались к женщинам, чтобы сделать тех плодовитыми, или во время Холи, главного индийского праздника растительности, когда позволялось буквально все.

Праздник Холи вплоть до недавнего времени сохранял все признаки коллективной оргии, имевшей целью пробудить и предельно активизировать все существующие в природе творящие и порождающие силы. Всякие приличия отбрасывались в сторону, ибо речь шла о вещах гораздо более важных, чем соблюдение норм, — о том, чтобы обеспечить беспрерывное продолжение жизни. Небольшие группы мужчин и детей с песнями и громкими криками расхаживали по улицам, осыпая себя порошком холи и обливаясь подкрашенной в красный цвет водой (красный — цвет жизни и порождения). Женщин, которые попадались им по пути (или замеченных за занавесками окон), следовало, согласно обычаю, осыпать самыми грубыми и непристойными ругательствами. Магические функции сквернословия хорошо известны; им находилось место даже в развитых культах (ср. афинские Фесмофории и т. д.). Широкая сексуальная свобода царит у индусов также на празднестве Бали, когда допускается любой союз, кроме кровосмесительного (см. пуранические тексты у Meyer, II, р. 108). Хозы (Северо-Западная Индия) устраивают грандиозные оргии во время жатвы, объясняя свою разнузданность тем, что порочные склонности мужчин и женщин дошли до предела и им нужно дать выход, восстановив таким образом равновесие и спокойствие коллектива. Церковные соборы (например, Оксерский 590 г.) и многие авторы Средневековья сурово осуждали обычный для праздников урожая Центральной и Северной Европы разгул, однако в некоторых районах он отчасти сохранился до наших дней (см. Meyer, II, р. 113).

138. Оргия и возвращение к единству. — Оргии входят в структуру не одних только аграрных церемоний, хотя они по-прежнему сохраняют вполне определенные точки соприкосновения c обрядами возрождения (Новый год) и плодородия. Метафизический смысл и психологические функции оргий станут для нас яснее в других главах настоящей книги. Однако уже здесь мы можем констатировать полное соответствие между земледелием и аграрной мистикой, с одной стороны, и оргией как особым способом коллективного существования — с другой. Подобно тому как семена теряют в великом единстве подземной жизни свои особые очертания, распадаются и становятся чем-то иным (всходами, ростками), так и люди утрачивают в оргии свою особость, индивидуальность, сливаясь в одно живое целое. Так возникает это бурное, клокочущее смешение, в котором нельзя больше различить ни отдельной «формы», ни «закона». Человек вновь испытывает исконное, до-индивидуальное, «хаотическое» состояние, которому в общекосмическом плане соответствует предшествовавший творению «недифференцированный» хаос, — чтобы посредством подражательной магии стимулировать слияние зародышей жизни в общем теллурическом лоне. Человек возвращается в биокосмическое единство, пусть даже это единство означает регресс от того способа существования, который характерен для личности, к семени. В известном смысле оргия переводит человека в растительный, земледельческий план бытия. Отмена всех норм и границ, упразднение всего частного и индивидуального, полное погружение в ночную и теллурическую сферу означает переход к образу бытия семян, которые, распадаясь в глубине земли и утрачивая свою форму, дают тем самым жизнь новому растению.

Помимо прочих функций, которые принадлежат оргии в общей духовной и психологической структуре коллектива, она делает возможным «обновление», возрождение жизни. Пробуждение, выход из оргиастического состояния можно уподобить появлению на пол первых зеленых побегов: начинается новая жизнь, и именно ради нее оргия насытила человека жизненной субстанцией и энергией. Более того, реактуализируя предшествовавший творению мифологический хаос, оргия делает возможным повторение этого изначального акта. Человек временно отступает назад, к неупорядоченному, «ночному» состоянию хаоса, чтобы получить возможность, укрепив свои жизненные силы, возродиться к «дневному» бытию. Подобно погружению в воду (п. 64), оргия упраздняет Творение и в то же время обновляет его; отождествившись, слившись с нерасчлененной докосмической целостностью, человек надеется вернуться к самому себе возрожденным и восстановленным, — одним словом, он хочет стать «новым человеком». В структуре и функциях оргии мы находим все тот же порыв к воспроизведению первоначального акта, т. е. упорядочивающего, организующего хаос акта Творения. В постоянной смене периодов обыденного существования и оргий (сатурналии, карнавалы и т. п.) мы находим восприятие жизни как некоего цикла, который образуют сон, рождение и смерть; мы обнаруживаем циклическую интуицию Космоса, который рождается из хаоса и вновь возвращается к нему в результате катастрофы, или махапралайя, «великого распада». Чудовищные крайности представляют собой, очевидно, плоды вырождения этой глубинной интуиции космического ритма и страстного порыва к обновлению, и не из подобных аномалий должны мы исходить в своих попытках понять истоки и смысл оргий. Впрочем, любое «празднество» заключает в себе определенные оргиастические тенденции.

139. Аграрная мистика и сотериология. — Следует подчеркнуть, что аграрная мистика имеет сотериологическую структуру даже в тех своих формах, которые не являются оргиастическими. Растительная жизнь, которая возрождается через свое кажущееся исчезновение («похороны», «погребение» семян), дает одновременно пример и надежду: ведь то же самое может произойти с умершими и с душами людей. Правда, это периодическое возрождение не принадлежит к «непосредственным данным» восприятия, оно не открывается человеку прямо, воочию, и тем не менее, согласно архаическим верованиям, оно является событием, совершающимся благодаря известным обрядам и определенным человеческим действиям. Возрождения добиваются через магические акты, через Великую Богиню, через присутствие женщины, силу Эроса, содействие всего Космоса (дождь, жара и т. п.). Более того, все это становится возможным лишь как воспроизведение изначального деяния; воспроизведения, осуществляемого через иерогамию, через возрождение времени (Новый год), либо через оргию, реактуализирующую первозданный хаос. Ничего нельзя достичь без труда, возродиться, обрести новую жизнь можно лишь через усилие, иначе говоря, действуя в согласии с изначально установленными нормами, повторяя исконные, архетипические акты. А значит, те надежды, которые человек аграрной цивилизации связывал с примером растительности, с самого начала ориентировались на поступок, деяние. Поступая вполне определенным образом, действуя в согласии с определенным образцом, человек может уповать на возрождение. Действие, обряд, ритуал в данном случае абсолютно необходимы. Об этом обстоятельстве мы должны будем помнить тогда, когда приступим к анализу античных мистерий, которые не только сохранили следы аграрных ритуалов, но вообще не смогли бы превратиться в посвятительные религии, если бы не имели за собой долгий доисторический период земледельческой мистики, иначе говоря, если бы за много тысячелетий до появления мистерий зрелище периодического возрождения растительности не обнаружило внутреннего родства, близости, аналогии между человеком и именами и не дало надежду на возрождение после смерти и через смерть.

Обычно говорят, что открытие искусства земледелия принципиально изменило судьбу человечества, обеспечив ему избыток пищи и обусловив таким образом гигантский рост населения. Нам, однако, кажется, что последствия открытия земледелия оказались столь радикальными по совершенно иной причине. Отнюдь не рост населения и не изобилие пищи определили судьбу человеческого рода, но та теория, то миросозерцание, которое создал человек, приступивший к обработке земли. Важнейший урок человек извлек из того, что он увидел в злаках, узнал в соприкосновении с ними, понял через пример семян, «умирающих» под землей. Земледелие открыло человеку глаза на глубинное единство органической жизни; именно из этого откровения произошли аналогии «женщина — пашня», «половой акт — сев» и т. д., равно как и самые важные интеллектуальные синтетические конструкции: смерть, понятая как временное попятное движение, регресс к прежним формам существования; жизнь, осознанная как ритм и т. п. Эти мыслительные комплексы сыграли решающую роль в эволюции человека, появление же их стало возможным лишь после открытия земледелия. Именно в доисторической аграрной мистике обнаруживается один из важнейших истоков сотериологического оптимизма: подобно таящемуся под землей семени, умерший может уповать на возвращение к жизни в новом облике. Но ведь и трагическое, печальное, порой скептическое восприятие жизни также коренится в созерцании судьбы растительного мира: человек подобен полевому цветку…