Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 77)

Глава 10. Сакральное пространство: храм, дворец, «центр мира»

140. Иерофании и повторение. — Все без исключения иерофании и кратофании преображают то место, где они происходят: пространство, до сих пор остававшееся профанным, обретает более высокий, сакральный статус. Так, для охотников-канаков Новой Каледонии «бесчисленные утесы, валуны, камни с отверстиями имеют особый смысл. Какое-нибудь дупло может оказаться полезным для призывания дождя, в другом обитает тотем, определенное место посещается мстительным духом убитого человека и т. д. Таким образом, весь окружающий ландшафт одушевлен, мельчайшие его элементы наделены значением, вся природа насыщена человеческой историей» (Leenhardt, Notes d’archeologie neocaledonienne). Точнее было бы сказать, что благодаря кратофаниям и иерофаниям вся природа преображается и в итоге оказывается насыщенной мифом. Основываясь на наблюдениях А.Р. Радклифф-Брауна и А.П. Элкина, Леви-Брюль весьма удачно описал иерофаническую структуру сакральных пространств: «Священное место никогда не выступает в сознании этих туземцев как нечто отдельное, изолированное. Всякий раз оно является элементом более широкого комплекса, куда входят определенные виды растений и животных, изобилующие в данном месте в определенные периоды; мифические герои, которые здесь жили, творили, действовали, — герои, нередко слитые с этой почвой, воплощенные в данной местности, — наконец, чувства, пробуждаемые этим мифологическим комплексом» (L’expérience mystique et les symboles chez les primitifs, р. 183).

Согласно Радклифф-Брауну, ключевой элемент подобного комплекса — это «местный тотемический центр», и действительно, в большинстве случаев мы обнаруживаем прямую связь, или, если воспользоваться терминологией Леви-Брюля, «партиципацию», между тотемическими центрами и определенными мифологическими героями, которые обитали здесь в «начале времен» и тогда же создали эти тотемические центры. Именно там, в иерофанических пространствах, совершались исконные откровения, именно там человек был «посвящен» в искусство питания, именно там его научили постоянно обеспечивать себя пищей. А потому все относящиеся к пище ритуалы, совершаемые внутри сакрального пространства или тотемического центра, представляют собой лишь имитацию и воспроизведение действий, совершенных мифическими существами in illo tempore. «Именно таким способом герои прежних времен (мифической эпохи, бугари) добывали из нор, дупел и щелей опоссумов, рыб и пчел» (А.Р. Elkin, цит. у Lévy-Bruhl, op. cit., р. 186).

В самом деле, понятие сакрального пространства предполагает идею повторения изначальной иерофании, которая освятила некогда данное пространство, преобразив его, придав ему особый смысл, иначе говоря — отделив его от окружающего профанного пространства. В следующей главе мы увидим, что аналогичная идея повторения лежит в основе понятия сакрального времени и служит опорой как для бесчисленных ритуальных систем, так и — в более широком смысле — для тех надежд на личное спасение, которые питает религиозный человек. Сила, действенность, эффективность сакрального пространства заключаются в непрерывности, в постоянном продолжении освятившей его однажды иерофании. Вот почему одно из боливийских племен, чувствуя необходимость восстановить, обновить свою витальную энергию, всякий раз приходит к тому месту, которое считается колыбелью его предков (Lévy-Bruhl, р. 188–189). А значит, освящение данного фрагмента однородного профанного пространства было не единственным следствием иерофании: иерофания обеспечила также сохранение, устойчивость этой сакральной силы. Здесь, в этой конкретной сфере, иерофания и воспроизводится. Данное место становится неиссякаемым источником силы и сакральности, позволяющим любому человеку, которому удастся в него проникнуть, воспользоваться этой силой и приобщиться этой сакральности. Эта простейшая интуиция места, которое через иерофанию становится постоянным «средоточием» сакральности, определяет собой и служит объяснением для целого комплекса систем, порой весьма сложных и запутанных. Но какими бы разнообразными несходными по своей структуре ни были сакральные пространства, все они обладают общей характеристикой — наличием определенной сферы, делающей возможным — разумеется, самыми разными способами — акт приобщения к сакральному.

Непрерывность иерофаний — вот в чем разгадка особой устойчивости, «вечности» однажды освященных пространств. Продолжая сохранять и почитать свои тайные традиционные места, австралийские аборигены вовсе не думают о мотивах «экономического» порядка, поскольку, как отмечает Элкин, поступив некогда на службу к белым, туземцы теперь всецело зависят от последних в том, что касается пропитания и хозяйства (Lévy-Bruhl, р. 186–187). Являясь в эти места, они просят о другом — о том, чтобы и далее сохранялось мистическое единство между ними, их территорией и их предками, создавшими когда-то цивилизацию данного племени или рода. Та острая необходимость поддерживать контакт с иерофаническими пространствами, которую испытывают австралийцы, имеет по существу религиозную природу: это не что иное, как потребность сохранять прямую связь, непосредственное общение с центром, порождающим сакральное. И потому подобные центры, которые чрезвычайно трудно лишить их особого смысла и престижа, переходят, словно по наследству, от племени к племени и из религии в религию. Современные аборигены христианского вероисповедания по-прежнему считают священными те самые скалы, источники, пещеры и леса, которые были объектом поклонения еще в доисторические времена. Поверхностный наблюдатель рискует принять эту грань народной религиозности за суеверие, усмотрев здесь доказательство того, что религиозную жизнь любого коллектива составляет в значительной степени наследие доисторической эпохи. В действительности же устойчивость сакральных мест демонстрирует внутреннюю автономию иерофаний: сакральное обнаруживается по законам своей собственной диалектики, и эта манифестация сакрального неотразимо действует на человека извне, с непреложностью влияя на его сознание. Допустить, что «выбор» священных мест предоставлен самому человеку — значит сделать абсолютно непостижимым факт преемственности сакральных пространств.

141. Освящение пространства. — В самом деле, человек никогда не избирает данное место; он попросту «находит» его, иначе говоря, сакральное пространство тем или иным способом «открывается» человеку (van der Leeuw, Phänomenologie der Religion, р. 375). «Откровение» же это не обязательно происходит через прямую иерофанию (данное пространство, данный источник, данное дерево); порой оно совершается с помощью традиционной техники, основывающейся на определенной космологической системе и проистекающей из нее. Одним из подобных приемов, использующихся для нахождения, «открытия» необходимого места, является orientatio.

Ясно — и вскоре мы в этом убедимся, — что не одни только святилища требуют сакрализации определенного пространства. Строительство дома также предполагает аналогичное преображение профанного пространства. Однако в любом случае место всякий раз бывает указано чем-то иным, будь то иерофания молнии, космологические принципы, на которых основываются ориентация по странам света и геомантия, или, в более элементарной форме, некий «знак», имеющий иерофанический смысл (чаще всего — животное). Сартори собрал обширные материалы об освящении посредством животных «символов» тех мест, которые предназначаются для устройства каких-то человеческих объектов (Ueber d. Bauopfer, р. 4, прим.). Наличие или отсутствие муравьев, мышей и т. п. считается решающей иерофанической приметой. Иногда отпускают на волю домашнее животное, например, быка; через несколько дней начинают его искать и приносят в жертву на том самом месте, где находят — именно там и следует строить город.

«Все святилища освящаются через теофанию», — писал Робертсон Смит (Lectures, р. 436), однако данное замечание нельзя понимать в ограничительном смысле. Его следует расширить, включив сюда жилища отшельников, святых и в целом всякое место, где живет человек. «Согласно преданию, марабут, основавший в конце XVI в. Эль-Хемель, остановился однажды на ночлег у источника и воткнул в землю свой посох. На следующий день он хотел снова взять его с собой, но обнаружил, что посох пустил корни и что на нем появились почки. Усмотрев в этом знамение божьей воли, марабут навсегда поселился в этом месте» (Rene Basset, цит. у Saintyves, Essais de folklore biblique, Paris, 1923, р. 105). В свою очередь, те места, где святые жили, молились или были похоронены, становятся священными и по этой причине отделяются от смежного профанного пространства оградой или рядом камней (марокканские примеры см. у Westermarck, Survivances païennes dans la civilisation mahométane, р. 122). Подобные груды камней мы уже встречали (п. 75) в тех местах, где человек погибал насильственной смертью (молния, укус змеи), поскольку в данном случае «насильственная», «не своя» смерть также получает иерофанический или кратофанический смысл.

Ограда, стена или круг из камней, замыкающие сакральное пространство, принадлежат к числу самых древних архитектурных моделей святилища. Они появляются уже в протоиндийских (например, в Мохенджо-Даро, ср. п. 97) и в эгейских цивилизациях (ср. репродукции микенско-минойских колец у Axel W. Persson, The Religion of Greece in prehistoric times, Berkeley, 1942. № 6, 7, 15, 16). Ограда не только указывает на постоянное действие иерофании или кратофании внутри огороженного места; цель ее также в том, чтобы отвести от непосвященного опасность, которой мог бы он подвергнуться, неосторожно проникнув внутрь. Сакральное всегда таит угрозу для тех, кто соприкасается с ним не будучи специально подготовленным, не совершив предварительные действия, которых требует любой религиозный акт. «И сказал Бог [Моисею]: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исход, III, 5). Отсюда бесчисленные ритуалы и предписания (омовение ног и т. д.), касающиеся входа в храм, засвидетельствованные как у семитов, так и у других средиземноморских народов (Ch. Picard, Ephese et Claws, 271, № 3). Ритуальный смысл порога храма или дома, какими бы различными способами ни оценивали и ни интерпретировали его в течение веков, также объясняется той отделяющей функцией границ, которую описали мы выше.