Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 72)

Иногда человеческим представителям воплощенной в урожае «силы» оказывают величайшее почтение, зато в других случаях над ними смеются. Очевидно, подобная амбивалентность объясняется тем, что человек, скосивший последние колосья, может исполнять двойную роль; его чествуют и прославляют, коль скоро он идентифицируется с «духом» или «силой» земледелия; если же в этом человеке видят их убийцу, то к нему относятся враждебно и предают смерти. Так, в некоторых германских странах о том, кто нанес последний удар цепом, говорят: «он убил» или «повалил старика»; этот человек посреди всеобщих насмешек и издевательств должен нести в деревню соломенное чучело или же незаметно подбросить его на участок соседа, еще не закончившего молотьбу (Frazer, Esprits, I, р. 126–127; Golden Bough, р. 402). В Германии последнего косаря или связавшую последние колосья девушку привязывают к снопу и с большой торжественностью везут в деревню, где угощают их во время пира самыми лучшими кушаньями (Mannhardt, Myth. Forsch., р. 20–25).

В Шотландии последний пучок колосьев называют «Старуха» (cailleach); из страха перед голодом каждый старается его обойти, ибо тому, кто его скосит, придется вплоть до нового урожая кормить воображаемую старуху (Frazer, Esprits des bles, I, р. 140 sq.; Golden Bough, р. 403). Норвежцы верят, что невидимый «жнец» (skurekail) весь год живет на полях, питаясь пшеницей. Его хватают в последнем снопе, из которого затем делают человекообразную фигуру, которая называется kurekail (Rantasalo, V, р. 51). По другим сведениям, чучело бросают на поле соседа, еще не управившегося с уборкой, и этот последний обязан кормить его целый год. Напротив, у славян считается, что тому, кто свяжет «Бабу» (старуху), повезло, ибо в течение следующего года у него родится ребенок (Frazer, Esprits, I, р. 123). В Краковской области человека, связавшего последний сноп, называют «Баба» или «Дед»; его наряжают в одеяние из соломы, оставив свободной одну лишь голову, и на последней телеге везут в деревню, где вся семья опрыскивает его водой. Целый год его продолжают называть «Бабой» (Mannhardt, Myth. Forsch., р. 330). В Каринтии связавшего последние колосья наряжают в солому и бросают в воду (ibid., р. 50). У болгар последний сноп называют «Царицей хлеба»; его наряжают в женскую рубашку, торжественно проносят через всю деревню, а затем бросают в реку, чтобы обеспечить дождь для будущего урожая, или сжигают, после чего разбрасывают пепел по полям, чтобы увеличить их плодородие (ibid., р. 332).

130. Человеческие жертвоприношения. — Обычай обливать водой и бросать в реку символ растительности, равно как и обычай сжигать соломенное чучело, разбрасывая его пепел по полям, является весьма распространенным. Все эти действия, имеющие вполне определенный ритуальный смысл, входят составной частью в театрализованный сценарий, который до сих пор в целости сохраняется в известных районах и который сам по себе позволяет понять сущность аграрных обрядов. Например, в Швеции, если посторонняя женщина случайно попадает на ток, ее связывают соломой и называют «Хлебной женщиной». В Вандее эту роль исполняет сама хозяйка: нарядив в солому, ее проносят под молотилкой; затем ее освобождают от колосьев и обмолачивают эти последние, а женщину подбрасывают вверх на одеяле, как будто веют зерно (Frazer, Esprits, I, р. 128; Golden Bough, р. 406). В данном случае «сила» злаков и ее человеческий представитель отождествляются полностью: крестьянка символически переживает всю судьбу хлеба, «сила» которого, сосредоточенная в последнем снопе, проходит через ряд ритуалов, призванных возродить ее и умилостивить.

Во многих областях Европы в шутку грозят смертью чужаку, приблизившемуся к полю, где убирают хлеб, или к току, где его обмолачивают (Mannhardt, Mythol. Forschungen, р. 38 sq.; Frazer, Esprits, I, р. 198 sq.; Golden Bough, р. 429 sq.). В других районах ему обкусывают ногти или подносят к горлу серп (Liungman, I, р. 260, прим. 2). В некоторых областях Германии жнецы связывают чужака, и чтобы вернуть себе свободу, он должен заплатить штраф. Игра сопровождается весьма откровенными песнями; в Померании, например, глава жнецов выражается так:

Жнецы готовы, Косы согнуты, Хлеб большой и маленький. Мы будем косить господина!

В Штеттинском округе поют: «Мы поразим пришельца нашими обнаженными мечами, которыми остригаем луга и поля!» (Mannhardt, Myth. Forsch., р. 39 sq.; Frazer, Esprits des blés, I, р. 203).

Тот же обычай практикуется и по отношению к чужаку, который приблизится к месту молотьбы: его хватают, связывают, ему угрожают карой и т. д.

По-видимому, здесь мы имеем дело с отголосками ритуалов, предполагавших вполне реальные человеческие жертвоприношения. И, однако, наличие подобных реминисценций не означает, что в любом земледельческом обществе, практикующем сегодня обычай связывания и угроз чужаку, застигнутому на поле, где идет уборка, некогда действительно совершались человеческие жертвоприношения по случаю сбора урожая. Весьма вероятно, что все эти аграрные церемонии распространялись из нескольких центров (Египет, Сирия, Месопотамия), и что многие народы усвоили лишь отдельные элементы исконных ритуальных сценариев. Уже в классической древности «человеческие жертвоприношения» являлись не более, чем смутным воспоминанием о давно ушедших в прошлое временах. Так, в одной греческой легенде рассказывается о внебрачном сыне фригийского царя Мидаса, Литиерсе, известном своим необыкновенным аппетитом, а также тем, что он очень любил жать пшеницу. Всякого незнакомца, случайно проходившего мимо, он щедро угощал, а затем вел на свое поле и принуждал жать вместе с ним. Если незнакомец проигрывал в этом соревновании, Литиерс связывал его колосьями, отсекал ему голову серпом, а тело бросал в поле. Наконец, Геракл вызвал самого Литиерса на состязание, победил его, отрезал ему голову своим серпом, а тело выбросил в реку Меандр; отсюда можно заключить, что и Литиерс поступал со своими жертвами примерно также (ср. Mannhardt, Myth. Forsch., р. 1 sq.; Frazer, Esprits, I, р. 216 sq.). Вероятно, за много столетий до этого фригийцы действительно совершали человеческие жертвоприношения; согласно некоторым данным, подобные жертвоприношения были широко распространены и в других районах Восточного Средиземноморья.

131. Человеческие жертвоприношения у ацтеков и хондов. — У нас есть достоверные свидетельства того, что человеческие жертвоприношения в честь урожая совершались во многих обществах; например, у некоторых племен Северной и Центральной Америки, в определенных районах Африки, на островах Тихого океана, у многих дравидских народов Индии (Frazer, Esprits, I, р. 209 sq.; Golden Bough, р. 431 sq.). Чтобы яснее себе представить внутреннюю структуру обряда человеческих жертвоприношений, мы ограничимся несколькими примерами, однако разберем их достаточно подробно.

Саагун оставил нам детальное описание связанных с маисом ритуалов, практиковавшихся у мексиканских ацтеков. Как только маис начинал прорастать, люди шли в поле «искать бога маиса», т. е. молодой побег; его доставляли в дом и приносили ему в дар пищу, как настоящему божеству. Вечером растение несли в храм Чикомекоатль, богини пищи, где собирались юные девушки, каждая из которых держала в руках завернутый в красную бумагу и окропленный каучуком пучок из семи колосьев маиса, взятых из прошлогоднего урожая. Имя этого пучка, чикомолотль (семь колосьев), означало также богиню маиса. Участницы обряда принадлежали к трем разным возрастам, детскому, отроческому и юношескому, олицетворяя таким образом стадии роста маиса; руки и ноги у них были покрыты красными перьями (цвет божеств маиса). Данная церемония, имевшая своей целью не более чем почитание богини и магическое благословение для едва пустившего ростки урожая, не предполагала жертвоприношений. Лишь три месяца спустя, когда маис созревал, обезглавливали Шилонен, т. е. олицетворявшую молодой маис девушку; после этого становилось дозволенным «профанное» употребление молодого маиса в пищу, из чего можно заключить, что данный обряд скорее всего имел функцию принесения в жертву первых плодов нового урожая. Через 60 дней, когда сбор маиса заканчивался, совершалось новое жертвоприношение: женщина, символизировавшая Тоси, «Нашу Мать» (божество собранного и употребленного в пищу маиса), обезглавливалась, после чего с нее сдирали кожу. Этой кожей покрывал себя жрец; особый ее кусок, взятый с бедра, приносили в храм Кинтеотля, бога маиса, либо другой участник церемонии делал из него маску. В течение нескольких недель к последнему относились как к роженице, ибо смысл обряда заключался, по-видимому, в том, что Тоси воскресала в своем сыне, т. е. в сухом маисе, в зернах, которые должны были служить пищей для ацтеков в продолжение всей зимы. За этим следовал целый ряд церемоний: шествие воинов (Тоси, как и многие восточные божества плодородия, была одновременно божеством войны и смерти), танцы; наконец, царь, сопровождаемый народом, бросал в голову олицетворявшего Тоси человека все, что попадалось под руку, и тут же удалялся. Вероятно, Тоси превращалась в своеобразного козла отпущения, который принимал на себя все грехи общины и изгонялся прочь, ведь персонифицировавший ее герой должен был унести кожу в пограничную крепость и повесить ее на стене. Туда же приносили и маску Кинтеотля (Sahagun, Histoire générale des choses de la Nouvelle-Espagne, Paris, 1880, р. 94 sq.; A. Loisy, Essai sur le sacrifice, р. 237, 238). У других американских племен, например, у поуни, тело принесенной в жертву девушки разрубали на части и каждый кусок закапывали в землю (Frazer, Esprits, I, р. 210 sq.). Обычай расчленять тело и разбрасывать его на пашне мы встречаем и у некоторых племен Африки (ibid., р. 212 sq.).