Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 71)

128. «Сила» урожая. — Как бы то ни было, мы можем с достаточной точностью различить внутреннюю структуру аграрного ритуала. Так, мы видим, что земледельческие обряды и верования при всем своем бесконечном разнообразии предполагают признание «силы», проявляющейся в урожае. Эта «сила» либо мыслится как нечто безличное (подобно «силам», обнаруживающимся во множестве других объектов и действий), либо представляется через мифологические структуры, либо концентрируется в определенных людях или животных. Всевозможные ритуалы, от самых элементарных до тщательнейшим образом разработанных, входящие в состав различных, часто весьма сложных драматических сценариев, призваны установить благоприятные отношения между человеком и подобными «силами», а также гарантировать периодическое возрождение последних. Иногда человек обращается с этой «силой», воплощенной и действующей в урожае, таким образом, что бывает нелегко с точностью определить, является ли целью данного обряда почитание мифологической фигуры, представляющей эту «силу», или попросту сохранение «силы» как таковой. Так, например, широко распространен обычай не скашивать последние колосья на поле; их оставляют «духу соседского дома», «тем, кто обитает под землей» или «коням Одина», как говорят финны, эстонцы и шведы (Rantasalo, V, р. 73), либо, как говорят в Германии, «Gute Frau», «arme Frau», «Wald Fraulein» (Mannhardt, Wald- und Feld Kulte, I, р. 78) или «супруге хлеба», «Holz Frau» (Frazer, Spirits of the Corn, фр. пер., I, р. 112 sq.).

Как подчеркивает Ян де Врис (Odhin, р. 10 sq.), смысл данного обычая следует искать в стремлении человека не исчерпывать до конца животворящую «силу» урожая. По той же причине с дерева не принято срывать последние плоды; на спине овец оставляют обычно немного шерсти, а в Эстонии и Финляндии не опоражнивают до конца мешок с хлебом; в опустевший колодец, чтобы он не иссяк совершенно, крестьяне подливают немного воды и т. д. Нескошенные колосья сохраняют силу растительности и пашни. Данный обычай (проистекающий из глубинного представления о «силе», которая постепенно истощается, но никогда не исчерпывается до конца, восстанавливаясь через внутренне ей присущую магию) истолковывался позднее как дар мифологическим персонификациям растительных сил или различным духам, находившимся с нею в прямой или косвенной связи.

Но гораздо более распространенным и драматическим по своему характеру является ритуал скашивания первого или последнего снопа. В этом снопе заключена «сила» всей растительности, подобно тому, как концентрируется она в последних колосьях, которые намеренно оставляют нескошенными. Однако этот первый (последний) сноп, в высшей степени насыщенный сакральной силой, получает противоречивые истолкования. В некоторых местностях каждый стремится скосить его первым, в других же районах все обходят последний сноп стороной; иногда его торжественно несут в деревню, а порой подкидывают на соседнее поле. Ясно, что последний сноп концентрирует в себе сакральную силу, благотворную или вредоносную, и люди, соревнуясь друг с другом, спешат, соответственно, завладеть ею или изгнать ее подальше. Двойственность эта сама по себе не противоречит внутренней структуре сакрального: противоречивое отношение к последнему снопу обусловлено, по всей видимости, параллельными ритуальными сценариями, связанными с распределением и использованием воплощенной в растениях «силы». Немцы вяжут сноп из первых и последних колосьев и водружают его на стол, ибо считается, что он приносит счастье (Rantasalo, V, р. 189). По мнению финнов и эстонцев, последний сноп, торжественно доставляемый в деревню, приносит удачу всей семье, защищает ее от болезней, от грома, а также спасает урожай от крыс. Весьма распространен также обычай хранить первый сноп в главной комнате дома в течение обеда и всей следующей ночи (Германия, Эстония, Швеция; Rantasalo, V, р. 171). В некоторых местностях его скармливают скотине, чтобы обеспечить ей таким образом защиту и благословение.

В Эстонии первый сноп обладает пророческой силой: разбрасывая его колосья согласно определенному ритуалу, девушки определяют, которая из них первой выйдет замуж. Напротив, в Шотландии считается, что та, которая скосит последний сноп (именуемый «девушкой»), выйдет замуж в течение года; поэтому, чтобы овладеть им, жницы прибегают ко всевозможным хитростям и уловкам (Frazer, Golden Bough, р. 107; Esprits des blés, I, р. 132). Во многих странах последний пучок сжатой пшеницы именуется «замужней женщиной» (ibid., Golden Bough, р. 408; Esprits, I, р. 139). В некоторых областях Германии по первому снопу определяют цену хлеба на будущий год (Rantasalo, V, р. 180). В Финляндии и Эстонии жнецы спешат достичь последнего ряда колосьев. Финны называют его «колыбелью младенца»; они верят, что женщина, которая свяжет последний сноп, непременно забеременеет. В тех же областях, а также в некоторых германских странах, весьма распространен обычай собирать последние колосья в огромный сноп, чтобы обеспечить богатый урожай на следующий год; по этой причине в пору сева к семенам добавляют зерна из этого снопа (Rantasalo, V, р. 63).

129. Мифологические олицетворения. — Во всех этих верованиях и обрядах мы имеем дело с «мощью» урожая, которая представляется как таковая в качестве сакральной силы, не трансформируясь в особый мифологический образ. Существует, однако, немало обрядов, более или менее явно связанных с персонифицированной «силой». Названия, степень и конкретные формы этих олицетворений различны: «Мать хлебов» в англо-германских странах; «Великая Мать», «мать колосьев», «старая шлюха» (Mannhardt, Mythologische Forschungen, р. 319–322); «старик» или «старуха» у славян (Frazer, Golden Bough, р. 401; Esprits des blés, I, р. 123); «Мать урожая», «старик» у арабов (Liungman, Traditionswanderungen; Euphrat-Rhein, I, р. 249). «Старик» (дедо) или «борода» (борода Спасителя, святого Илии или святого Николая у болгар, сербов и русских; Liungman, I, р. 251), — этими и другими именами называют мифологическое существо, которое таится в последних колосьях пшеницы.

Сходные представления и терминологию мы встречаем и у неевропейских народов. Так, перуанцы считают, что полезные человеку растения оживляет божественная сила, которая обеспечивает их рост и плодовитость; из маисовых стеблей они изготавливают похожую на женщину фигуру «Матери маиса» (зара-мама). Туземцы верят, что «будучи матерью, она способна родить много маиса» (Mannhardt, Myth. Forsch., р. 342 sq.; Frazer, Espits, I, р. 148). Эту фигуру сохраняют вплоть до следующей жатвы, однако в середине года «колдуны» осведомляются у нее, осталась ли в ней «сила», и если зара-мама ответит, что «сила» эта пошла на убыль, прежнюю фигуру сжигают и делают новую, чтобы не погибли семена маиса (J. de Acosta, см. Frazer, Esprits, I, р. 147–149). Индонезийцам известен «дух риса», т. е. сила, благодаря которой последний растет и плодоносит; поэтому они относятся к рису, как к беременной женщине; они предпринимают всевозможные меры для того, чтобы уловить этот «дух» и поместить его в корзину, а затем хранят его в рисовом амбаре (ibid., I, р. 157 sq.). Когда урожай риса засыхает, это, по мнению бирманских каренов, значит, что из него удалилась «душа» (Кела) риса, и если ее не удастся вернуть, урожай непременно погибнет. Вот почему к этой «душе», к силе, которая перестала действовать в растениях, они обращаются с таким заклинанием: «Приди, приди к нам, о Кела риса, вернись на поля! Возвратись к рису! Вернись к нам вместе с семенами обоего пола! Приди от реки Ко и от реки Ка, вернись из тех мест, где встречаются эти реки! Приди с Запада, явись с Востока! Вернись из глотки птицы, из челюстей обезьяны, из пасти слона! Приди от источника рек и от их устья! Приди из страны Шан и из страны Бирман! Приди из далеких царств, вернись из всех амбаров! О Кела риса, возвратись в рис!» (Frazer, Esprits des blés, I, р. 164).

Минангкабуры (Суматра) верят, что рис находится под защитой женского духа Санинг Сари, который называют также индеа пади (букв.: «Мать риса»). Отдельные стебли риса, возделанные с особой тщательностью и пересаженные на середину поля, символизируют эту индеа пади, чья архетипическая сила благотворно влияет на весь урожай, способствуя его росту (ibid., р. 165–166). «Мать риса» (инено пае) известна также целебесским тимори (ibid., р. 167). В.В. Скит (Malay Magic, London, 1900, p. 225–249) стал свидетелем особых церемоний, связанных с «Матерью дитяти-риса»; эти ритуалы показывают, что после того, как «душа риса-ребенка» перенесена в дом, жена крестьянина в течение трех дней уподобляется роженице. На яванских островах Бали и Сомбок устраивают обручение и свадьбу двух горстей риса, которые выбирают среди созревших растений перед началом жатвы. «Новобрачных» приносят в дом и помещают в амбаре, чтобы «рис мог размножаться» (Frazer, I, р. 173–177). В этих последних примерах мы имеем дело со смешением двух групп представлений — о силе, способствующей росту растений, и об оплодотворяющей магии брака.

По-видимому, процесс персонификации активной растительной силы завершается вполне тогда, когда из последних колосьев жнецы делают изображение, как можно ближе напоминающее человеческую фигуру (обычно женскую), или даже украшают реального человека нарядом из соломы и присваивают ему имя мифологического существа, которое он должен символизировать; подобный персонаж всегда выполняет определенные ритуальные функции. Так, например, в Дании чучело, именуемое «Старик» (gammelmanden), украшают цветами и с великим почтением приносят в дом. Однако, согласно другим источникам, человеческий облик (голова, руки, ноги) придавали последнему снопу, после чего бросали его на еще не сжатое поле соседа (Rantasalo, V, р. 52). У немцев «Старика» или «Старуху» подбрасывали на соседский участок или же несли в дом, где хранили до следующей жатвы. Тем не менее с этим мифологическим существом могли отождествлять жнеца, скосившего последний сноп, незнакомца, случайно проходившего вдоль поля, или самого хозяина. В Швеции, например, скосившая последние колосья девушка должна была повесить их себе на шею, принести их в дом и танцевать с этой фигуркой на празднике урожая (Rantasalo, V, р. 57). В Дании жница танцует с чучелом, изготовленным из последних колосьев; при этом она плачет, поскольку считает себя «вдовой»: ведь ее «выдали замуж» за мифологическое существо, обреченное на смерть (Jan de Vries, Contributions to the study of Odhin, р. 17 sq.).