Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 70)

В этом кратком изложении мы не упоминали так называемых «богов растительности» по той простой причине, что подобный термин способен породить немалую путаницу. Если существуют растительные эпифании некоторых божеств, то свести эти последние исключительно к растительным иерофаниям нелегко. Эти боги всегда открывают нам нечто большее, чем собственно растительная иерофания; их форма, судьба, способ существования превосходят простое обнаружение живой реальности, периодически обновляющейся жизни и т. п. Чтобы правильно понять, чем может быть «бог растительности», следует прежде определить, что такое в действительности «бог».

Глава 9. Земледелие и культы плодородия

125. Аграрные ритуалы. — Мистерия растительного возрождения еще более драматически открывается в земледелии. В сельских работах и в аграрных церемониях человек участвует непосредственным образом; жизнь растений и растительная сакральность уже не являются для него чем-то «внешним»; манипулируя ими или воздействуя на них, человек становится им причастным. Для первобытного, примитивного человека обработка земли, как и всякая иная жизненно важная деятельность, это не простой набор профанных приемов и навыков. Связанное с жизнью, имеющее своей прямой целью гигантский рост жизненных сил, скрытых в семенах, в пашне, в дожде, в духах растительности, земледелие является в первую очередь ритуалом. Так было всегда, и таким остается положение в аграрных обществах до сих пор, даже в самых цивилизованных странах Европы. Пахарь проникает в сферу, в высшей степени насыщенную сакральным содержанием. Его труд, его действия чреваты важными последствиями, ибо совершаются они в пределах определенного космического цикла; при этом год, времена года, лето и зима, пора сева и период сбора урожая обретают собственную структуру и самостоятельное значение.

С самого начала мы должны обратить внимание на особую важность времени, сезонных ритмов для религиозного опыта аграрных обществ. Земледелец оказывается теперь включенным не только в сферу «пространственной» сакральности (плодородная земля, активные силы, скрытые в семенах, почках, цветах и т. п.); его труд входит в темпоральную структуру, в круговорот времен года и определяется этими факторами. Тесная связь аграрных обществ с замкнутыми временными циклами объясняет множество церемоний, имеющих отношение к изгнанию «старого года» и приходу «нового», к удалению «бедствий», возрождению «сил»; церемоний, которые практически всюду существуют в единстве с аграрными обрядами. Таким образом, структура космических ритмов становится более четкой, а их действенность увеличивается. Вследствие продолжительного соприкосновения с пашней и временами года начинает возникать оптимистическая концепция бытия: смерть предстает теперь лишь как временное изменение способа существования; зима никогда не бывает бесконечной, ибо за ней следует полное возрождение природы, появление новых, бесконечно разнообразных жизненных форм; ничто не умирает по-настоящему, все возвращается в исконную материю и отдыхает в ожидании новой весны. Тем не менее эта, на первый взгляд, безмятежная и утешительная картина отнюдь не исключает внутреннего драматизма: любое осмысление мира, основанное на представлении о ритме, о вечном возвращении, не может быть свободным от трагических моментов; ритуальное переживание космических ритмов означает в первую очередь жизнь посреди волнений и самых разнообразных противоречий. Труд земледельца — это обряд, и не только потому, что совершается он на теле Матери-Земли и выводит на свет сакральные силы растительности, но и по той причине, что он предполагает включение пахаря в известные временные периоды, вредные или благоприятные; он, далее, представляет собой деятельность, связанную с определенными опасностями и угрозами (например, гнев духа — прежнего хозяина распаханного ныне участка); он связан с рядом церемоний различной структуры и происхождения, призванных способствовать росту злаков и «оправдать» поступок земледельца; наконец, он вводит последнего в сферу, находящуюся в известном смысле под юрисдикцией умерших. У нас нет возможности дать здесь подробный обзор даже самых важных групп верований и обрядов, имеющих отношение к земледелию. Проблема эта рассматривалась неоднократно — от Маннхардта и Фрейзера до Рантасало, Мейера и Льюнгмана, — а потому мы ограничимся упоминанием самых характерных верований и ритуалов, обращаясь преимущественно к материалам тех регионов, которые изучены наиболее методически, например, Финляндия и Эстония (см. пятитомную работу Rantasalo, Der Ackerbau im Volksaberglauben der Finnen und Esten mit entsprechenden Gebräuchen der Germanen verglichen, I–V, 1919–1925).

126. Земледелие, женщина, сексуальность. — Выше мы уже касались внутренней связи, издавна существовавшей между земледелием и женщиной (п. 93). В Восточной Пруссии вплоть до последнего времени соблюдался обычай, согласно которому обнаженная женщина отправлялась в поле сеять горох (Rantasalo, II, р. 7). У финнов женщины несли на поле семена в менструальной рубашке, в башмаке проститутки или в чулке незаконнорожденного (ibid., II, р. 120), увеличивая таким образом плодородие почвы через контакт с предметами, которые принадлежали лицам, отмеченным мощным эротическим зарядом. Свекла, посаженная женщиной, сладкая, та, которую садит мужчина, горькая (ibid., II, р. 125). У эстонцев семена льна приносят на поле молодые девушки; только женщины могут сеять лен у шведов. У немцев семена в землю бросают также женщины, преимущественно замужние и беременные (II, р. 125). Мистическое единство, таинственная связь между плодородием земли и производящей силой женщины представляет собой одну из фундаментальных структур, глубинных интуиций того, что можно было бы назвать «аграрным сознанием».

Ясно, что если подобное влияние на растительность оказывает женщина, то иерогамия и коллективная оргия тем более должны воздействовать на растительное плодородие самым благоприятным образом. Ниже (п. 138) у нас еще будет возможность исследовать несколько обрядов, свидетельствующих об определяющем влиянии эротической магии на земледелие. Пока же упомянем о том, что перед началом сева финские крестьянки орошают поле несколькими каплями молока из своей груди (Rantasalo, III, р. 6). Обычай этот можно интерпретировать по-разному: как дар усопшим, как магическое превращение прежде бесплодного поля в плодородную пашню или же попросту как симпатическое влияние на семена плодовитой женщины, матери. Стоит также подчеркнуть роль ритуальной наготы в сельскохозяйственных работах, не сводя ее, впрочем, исключительно к обряду эротической магии. В Финляндии и Эстонии нередко ведут сев по ночам совсем голыми, повторяя при этом: «Господи, я разделся, благослови же мой лен!» (ibid., II, р. 125 sq.). Очевидно, в данном случае люди стремятся обеспечить богатый урожай, но также и защиту от сглаза и от зайцев (когда колдун изгоняет злые чары или иные бедствия, угрожающие полям, он также раздевается донага). В Эстонии крестьяне проводят вспашку и боронование голыми, чтобы гарантировать хороший урожай (ibid., р. 76–77). В период засухи совершенно обнаженные индуски тащат по полю плуг (см. библиографию у J.J. Meyer, Trilogie altindischer Mächte und Feste der Vegetation, I, р. 115, прим. 1). В связи с эротическо-аграрной магией следует также упомянуть весьма распространенный обычай поливать плуг водой накануне первой пахоты. В данном случае вода символизирует не только дождь, но и семя. Опрыскивание водой самих пахарей нередко встречается в Германии, Финляндии, Эстонии (Rantasalo, III, р. 134). В одном индийском тексте ясно сказано, что дождь играет ту же роль, что и семя в отношениях между мужчиной и женщиной (Шатапатха-брахмана, VII, 4, 2, 22 sq.). Впрочем, с развитием земледелия роль мужчины становится все более существенной. Если женщина отождествляется с пашней, то мужчина чувствует родство с оплодотворяющими ее семенами. В индийских ритуалах (см., например, Айтарейя-брахмана, I, 1) семена риса олицетворяют сперму, которая оплодотворяет женщину.

127. Аграрные дары. — Эти немногие примеры, отобранные нами из чрезвычайно обширного материала, ясно свидетельствуют о ритуальном характере сельских работ. Женщина, плодородие, эротика, нагота представляют собой как средоточия сакральной энергии, так и первооснову ритуальных сценариев. Но даже за пределами этих «центров», демонстрирующих нам прежде всего внутреннее единство различных видов биокосмического плодородия, труд земледельца сам по себе оказывается ритуалом. Как и при жертвоприношении или иной религиозной церемонии, человек может приступить к сельским работам лишь в состоянии ритуальной чистоты. Перед началом сева или жатвы земледелец должен вымыться, искупаться, надеть чистую рубаху и т. д.

Накануне сева и жатвы совершаются одни и те же ритуальные действия. Данное совпадение отнюдь не случайно: сев и жатва знаменуют собой кульминационные моменты аграрной драмы. Действия, их открывающие, являются в сущности жертвоприношениями, призванными обеспечить их успех. Так, первые зерна не сеют, но разбрасывают рядом с бороздами в качестве дара различным духам (усопшим, ветрам, «богине хлеба» и т. д.); подобным же образом во время жатвы первые колосья оставляют на поле для птиц, ангелов, «трех дев», «Матери хлебов» и т. п. Жертвоприношения, совершающиеся перед севом, в точности повторяются в начале жатвы и молотьбы (ср. Rantasalo, III, р. 39–61; V, р. 179 и т. д.). У финнов и немцев в жертву приносят овец, ягнят, кошек, собак и т. д. (ibid., IV, р. 120). Кому и с какой целью приносятся подобные жертвы? Чтобы ответить на эти вопросы, было выполнено немало тщательных исследований и израсходована масса учености. Теперь уже нельзя сомневаться в ритуальном характере аграрных обычаев; целью же их является, бесспорно, обеспечение хорошего урожая. Однако те силы, от которых зависит хороший урожай, неисчислимы, а потому вполне естественно, что в конкретных способах их персонификации и распределения мы находим известную путаницу и противоречия. Точно также вполне естественно, что представления об этих силах, прямо или косвенно вовлеченных в аграрную драму, изменяются у различных народов и от одного культурного типа к другому, даже если происхождение их одинаково; подобные представления в свою очередь входят в структуру различных культурных и религиозных систем и истолковываются несходными и даже противоречивыми способами в пределах одной и той же этнической группы (ср., например, перемены, происходившие в религиозных понятиях германских племен в эпоху переселений; воздействие христианства в Европе, ислама — в Африке и Азии).