Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 69)

123. Космическая символика. — Во всех этих народных обрядах можно выделить общий элемент: торжественное празднование космического события (приход весны или лета) с использованием символа растительности. На всеобщее обозрение выставляют дерево, цветок, животное, украшают, а затем проносят в ритуальной процессии дерево, сук, человека в наряде из веток или какое-то чучело; иногда устраивают поединки, состязания, драматические сцены, так или иначе связанные с темой смерти и воскресения. Жизнь всего человеческого коллектива сосредоточивается на известное время в дереве или растительном изображении, — символе, призванном представлять и освящать космическое событие, весну. Все происходит так, как будто на более высоком, охватывающем всю природу уровне данный коллектив не способен выразить свою радость и сообща приветствовать приход весны. Его ликование, равно как и содействие окончательной победе растительной жизни, ограничивается пределами микрокосма — веткой, деревом, чучелом, ряженым героем и т. д. Всю природу представляет один-единственный объект (или символ). А значит, перед нами не пантеистическое чувство близости к природе и поклонения ей, но иное ощущение — ощущение, которое порождается присутствием символа (ветка, дерево и т. п.) и укрепляется через совершение обряда (процессии, поединки, состязания и т. д.). В основе подобных ритуалов — единая интуиция всеобщей биокосмической сакральной силы; силы, которая обнаруживается на различных уровнях жизни, периодически возрастает, иссякает и возрождается. Персонификации этой биокосмической сакральной сущности полиморфны и, мы бы даже сказали, временны. «Гений» растительности порой возникает через мифическое рождение, живет, распространяется, а затем исчезает. А то, что остается, то, что является первичным и неизменным, — это «сила» растительной жизни, которую с одинаковым успехом можно ощутить и воспринять в ветке, в чучеле, в изображении или в мифологическом олицетворении. Однако мы бы ошиблись, приписав обряду, сконцентрированному вокруг конкретного мифологического персонажа (например, Кострубоньки), больше подлинно религиозного смысла, нежели тому ритуалу, в котором фигурирует всего лишь знак (ветки, «Майское дерево» и т. п.). Подобные различия следует объяснять различием в мифотворческих потенциях тех или иных человеческих сообществ или же попросту их историей. В любом случае они не слишком существенны, ибо всюду мы находим одну и ту же фундаментальную интуицию и сходную тенденцию праздновать космическое событие в пределах микрокосма и праздновать его с помощью символов.

Повторим еще раз: здесь важно не только обнаружение растительной силы как таковое, но и конкретное его время. Данное событие происходит не только в пространстве, но и во времени. Начинается новая фаза, новый период, другими словами, воспроизводится изначальный мифологический акт возрождения. Вот почему мы видим, что растительные обряды — в разных местах и в разные эпохи — совершаются в промежутке между Карнавалом (Масленицей) и Ивановым днем. Отнюдь не реальный приход весны породил растительный ритуал; речь здесь идет не о том, что именовалось «натуралистической религией», «религией природы», но о ритуальном сценарии, который в зависимости от обстоятельств может быть приспособлен к различным календарным срокам. Но сценарий этот всюду сохраняет свою исходную структуру: он представляет собой воспоминание, празднование (т. е. реактуализацию) изначального акта возрождения. Кроме того, мы видели, что с появлением нового «Майского дерева» прошлогоднее нередко сжигают; сжигают также изображения Карнавала, Зимы, Смерти, Растительности; при этом считается, что их зола обладает ценными свойствами, способствующими произрастанию семян. Впрочем, Льюнгман (Euphrat-Rhein, II, 1027) отметил, что ствол дерева могут сжигать и при иных обстоятельствах; например, у южно-дунайских славян принято сжигать дерево или ветку (бадняк) на Рождество, Новый год или Богоявление. Бадняк горит в каждом доме несколько дней подряд, затем его золу разбрасывают по окрестным полям, чтобы увеличить их плодородие; кроме того, бадняк умножает стада и приносит семье богатство. У болгар в честь бадняка воскуряют даже ладан, мирру и оливковое масло; этот обычай, давно существующий на Балканах, распространен по всей Европе, что подтверждает его архаический характер.

Существуют, разумеется, районы, где деревья сжигают в разное время. В Тироле торжественное шествие с поленом происходит в первый четверг Великого поста, в Швейцарии — накануне Рождества, на Новый год или на Карнавал. Кроме того, церемония переноса и сожжения «Христова дерева» или карнавального дерева (на Западе) осуществляется теми же героями, что и торжественная встреча «Майского дерева»; здесь мы вновь обнаруживаем «короля» и «королеву», мавра, «дикаря», шута (ibid., 1036); тех же драматических персонажей с тем же ритуальным деревом мы находим и на свадебных церемониях. Льюнгман полагает, что все эти обычаи, состоящие в торжественном внесении и сожжении дерева, происходят от древнего обычая сжигать деревья 1 мая, т. е. в начале Нового года. В одних регионах (Балканы и т. д.) сроки совершения обряда передвинулись к праздникам Рождества и Нового года, в других же (Запад) — к последнему дню Карнавала, а затем — к 1 мая, Пятидесятнице и Иванову дню (ibid., 1051). Здесь стоит подчеркнуть космическо-временной смысл, который имел (и отчасти сохраняет до сих пор) этот обычай сжигания деревьев. Он был и остается ритуалом возрождения, обновления и в то же время — торжественного воспоминания об исконном деянии, совершенном «во время оно». Магико-растительный смысл обряда отступает на второй план; очевидный его смысл — празднование Нового года. А значит, мы, вероятно, вправе заключить, что в данном ритуальном комплексе теоретическая, метафизическая идея предшествует конкретному опыту прихода весны.

124. Краткие итоги. — Почти безграничное богатство растительных иерофаний не должно нас смущать: обилие и разнообразие их форм легко свести к единой упорядоченной структуре. Если вспомнить хотя бы несколько проанализированных выше явлений, то станет очевидно, что основное различие между, например, Мировым Древом и процессией «Майского дерева» объясняется в первую очередь различием в способе бытования космологической идеограммы и ритуала. Формула «реализации» ритуала иная по сравнению со способом существования идеограммы, мифа или легенды. Однако все они выражают одну и ту же «истину»: растительность есть явление живой реальности, периодически воскресающей жизни. Мифы об антропогенных деревьях, весенние растительные обряды, легенды о происхождении лечебных трав или о превращении сказочных героев в растения и т. п. в символической или драматической форме выражают одну и ту же теоретическую идею: растительность воплощает собой (или означает, оказывается причастной) реальность, которая превращается в жизнь; реальность, которая беспрестанно творит, которая возрождается и обновляется, обнаруживая себя в бесконечном и неисчерпаемом разнообразии конкретных форм. Прикосновение к дереву ради того, чтобы забеременеть или обеспечить покровительство новорожденному, предполагает определенную глобальную концепцию реальности и жизни, воплощенных в растительности; концепцию, с которой тесно связаны также образы Мирового Древа и мифы о Древе Жизни, ибо в обоих случаях жизнь являет себя через растительный символ. Иными словами, растительность становится иерофанией, т. е. воплощает и обнаруживает сакральное — в той мере, в какой означает она нечто отличное от себя самой. Дерево или растение, как таковые, никогда не бывают сакральными; они обретают сакральность через причастность высшей реальности, поскольку они означают эту высшую реальность. Через освящение конкретного растительного вида последний «пресуществляется»; благодаря диалектике сакрального отдельный фрагмент бытия (дерево, растение) становится равновеликим целому (Космосу, Жизни), профанный объект превращается в иерофанию. Символом Вселенной служит Иггдрасиль, однако любой дуб в представлении древних германцев может стать священным, если только он оказывается причастным этому архетипическому состоянию и «воспроизводит» Иггдрасиль. Подобным же образом и для алтайцев всякая береза становится Мировым Древом благодаря действию освящения; взбираясь по ней во время ритуала, шаман в действительности осуществляет восхождение через несколько «небес».

А значит, то, что именуют «растительными культами», гораздо сложнее, чем это можно предположить, судя по подобному названию. Через растительность, в соответствии с разнообразными ритмами, обновляется, пробуждается, почитается Природа, сама Жизнь во всей ее полноте. Растительные силы — эпифания космической жизни. В той мере, в какой сам человек является частью Природы и полагает себя способным использовать Жизнь для своих целей, он и манипулирует растительными «знаками» («Майское дерево», весенняя ветка, бракосочетание деревьев и т. д.) или поклоняется им («священные деревья» и т. п.). Однако «растительной религии», культа, связанного исключительно с деревьями или растениями, не было никогда; даже в самых «специализированных» религиях (например, в культах плодородия); рядом с почитанием и ритуальным использованием растительной жизни всегда существовали почитание и ритуальное использование других космических сил. То, что называют «культами растительности», представляет собой скорее сезонные ритуалы, которые никак нельзя объяснить одной лишь растительной иерофанией: они входят в состав бесконечно более сложных комплексов, связанных с биокосмической жизнью во всей ее полноте. Порой бывает нелегко отличить растительные элементы культа от тех, которые относятся к Матери-Земле, Эросу, Солнцу, Новому году, почитанию предков и т. д. В нашем изложении мы вычленяли их и описывали по отдельности, чтобы с большей ясностью выделить внутреннюю структуру растительных иерофаний. Однако в архаическом религиозном опыте различные иерофании (растительность, Мать-Земля, Эрос) всегда выступают в единстве, составляя определенным образом организованную систему. Растительные «символы», которые человек использует, и растительные «знаки», которым он поклоняется, означают Жизнь во всей полноте ее форм, Природу — в ее неистощимой и плодотворной деятельности. Но эту связь с Жизнью и Природой нельзя понимать как пантеистический опыт, как некое мистическое соприкосновение со вселенским бытием. Ибо, как мы уже имели случай отметить (п. 123), отнюдь не «естественный» феномен весны, не космическое событие, как таковое, порождает весенние ритуалы, — напротив, именно ритуал означает приход весны, сообщает ему смысл; именно обряд и его символика делают очевидным и «прозрачным» возрождение Природы и начало «новой жизни», т. е. периодическое повторение исконного акта Творения.