Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 65)

Другие рационалистические версии мифа мы находим в компактной группе верований, согласно которым души предков поселяются в определенных деревьях, откуда затем в форме зародыша проникают в чрево женщин (ср. Frazer, The Magic King, II, р. 26 sq.). В Китае верят, что каждой женщине соответствует определенное дерево: сколько на нем появится цветов, столько у нее будет детей. Бесплодная женщина усыновляет ребенка, чтобы вызвать цветение своего дерева, которое впоследствии сделает ее плодовитой (Hartland, Primitive Paternity, I, р. 148). Для нас в этих обычаях важно представление о связи, о беспрерывном круговороте между растительным уровнем бытия (воспринимаемым как неиссякаемый источник жизни) и человеческой сферой: отдельные человеческие существа — лишь «выбросы энергии» одного и того же растительного лона, недолговечные формы, без конца порождаемые преизбытком растительной жизни. Исконная основа, источник «силы» и «реальности» отнюдь не в людях, но в растениях. Человек — лишь эфемерная реализация какой-то новой модальности растительного бытия. Умирая, т. е. покидая собственно человеческий удел, люди возвращаются (в состоянии «духа» или «семян») в деревья. В сущности эти конкретные материальные формулы выражают лишь изменение уровня существования. Люди воссоединяются со всеобщим лоном, в очередной раз переходят в состояние семян, вновь превращаются в ростки и зародыши. Смерть — это новый контакт с источником вселенской жизни. Ту же фундаментальную концепцию мы находим во всех верованиях, связанных с Матерью-Землей и с аграрной мистикой. Смерть не более, чем изменение формы существования, переход на другой уровень реальности, реинтеграция в универсальное лоно бытия. Если же реальность и жизнь выражены в растительных терминах, то возвращение, реинтеграция осуществляются через простое изменение формы; из антропоморфной смерть становится дендроморфной.

114. Превращение в растения. — Мотив связи, взаимодействия между двумя этими уровнями реальности сохранился во многих преданиях, легендах и сказках, которые можно разделить на два класса: а) превращение вероломно умерщвленного человеческого существа в цветок или дерево; б) чудесное оплодотворение цветком или семенами. Указанные мотивы стали предметом достаточно тщательного исследования в наших прежних работах, а потому в данном месте мы ограничимся несколькими примерами. В одной сантальской легенде, опубликованной Боддингом (Bodding, Santali folk Tales, vol. III, Oslo, 1929, р. 207 sq.), семеро братьев убивают свою сестру, чтобы ее съесть. Только самый младший и самый сострадательный из братьев не решается есть тело собственной сестры и зарывает в землю доставшуюся ему часть. Спустя некоторое время, в этом месте вырос дивной красоты бамбук. Проходивший мимо человек заметил его и решил срубить, чтобы сделать себе скрипку. Но когда он нанес удар топором, вдруг раздался крик: «Остановись! Не руби так высоко! Руби пониже!» Тогда он ударил ближе к корню дерева, и вновь услышал голос: «Остановись! Не бей так низко! Руби выше!» Наконец, после того, как голос прозвучал еще два раза, бамбук пал под ударами топора. Человек сделал из него скрипку, и скрипка играла восхитительно, «ибо внутри нее была девушка». В один прекрасный день девушка вышла из скрипки и стала женой музыканта; братьев же ее поглотила земля.

Этот фольклорный мотив распространен чрезвычайно широко (сюжет о «трех лимонах» по классификации фольклористов; ср. Ierburile, р. 15). Вкратце его можно изложить следующим образом: чудесная девушка (или фея) выходит на свет из волшебного плода или же плода, добытого неким героем ценой огромных усилий (гранат, лимон, апельсин); рабыня или безобразная женщина убивает эту девушку и, заняв ее место, становится супругой героя; из мертвого тела возникает цветок или дерево (иногда девушка сначала превращается в птицу или рыбу, которую убивает уродливая соперница, после чего и рождается дерево); из кожуры плода или щепки дерева, в конце концов, появляется героиня. Так, в одной индийской сказке (записанной в Пенджабе) убитая супруга превращается в лилию; самозванка разрывает ее на части, однако из лилии возникает куст мяты, а затем — прекрасное вьющееся растение. В Декане рассказывают легенду о ревнивой царице, которая топит в пруду юную девушку. Оттуда появляется цветок подсолнечника, а когда его сжигают, из пепла вырастает манго (ср. Ierburile, р. 15; La mandragore, р. 34).

Этот сюжет до сих пор столь же популярен и в Европе, хотя здесь он переплетается с мотивами «подмененной невесты» и «заколдованной булавки». Как и в азиатском варианте, главная героиня претерпевает несколько метаморфоз. В одной тосканской сказке она превращается в «огромного угря»; его убивают и бросают в клумбу шиповника, после чего угорь становится «шиповником громадной величины», который подносят государю как диковинку. Из шиповника раздается голос: «Осторожнее! Не делайте мне больно!» Государь разрезает шиповник перочинным ножом, и из него целой и невредимой выходит прекрасная девушка. В греческой версии девушка превращается в золотую рыбку, а затем — в лимонное дерево. Какой-то старик берется за топор, чтобы срубить его, и в это мгновение слышит голос: «Бей выше! Бей ниже! Не руби посередине, иначе ранишь девушку!» (Е. Cosquin, Les Contes Indiens et L’Occident, Paris, 1922, р. 84–85; La Mandragore, р. 34). Это очень напоминает сантальскую сказку. В румынской сказке «Три золотых граната» цыганка превращает героиню в птицу и велит ее убить; из крови птицы вырастает высокая прекрасная ель (Saineanu, Basmele rormane, р. 307 sq.).

115. Отношения человек — растение. — Во всех этих сказках взаимосвязь человек — растение имеет драматический характер; героиня, так сказать, прячется, принимая облик дерева всякий раз, когда ее лишают жизни. Речь здесь идет о временном нисхождении на вегетативный уровень. Она продолжает существовать «тайно», в новой форме. Но в народных сказках сохранился и другой архаический мотив взаимоперехода человек — растение: проглатывание зернышка или вдыхание запаха цветка ради обретения плодовитости. В румынских вариантах сказки «Три граната» жена, получив от святого яблоко, съедает его, после чего производит на свет ребенка (старик, съевший яблоко, дарованное ему в Страстную пятницу, видит, как из его бедра рождается девушка; Saineanu, Basmele, р. 308, 309). Один из классических примеров литературной обработки этого мотива мы находим в Пентамерсне (II, 8), где рассказывается о юной девственнице, которая забеременела оттого, что съела листок с розового куста. У Овидия зафиксировано предание, согласно которому Юнона родила Марса без помощи Юпитера: к ней прикоснулась цветком богиня Флора. Немало примеров зачатия от небесных цветов собрал в своей книге Пенцер.

Мотив взаимоперехода человек — растение, который фольклор сохранил в драматической форме, существует в верованиях многих народов. В Мекленбурге плаценту новорожденного закапывают в землю рядом с молодым плодовым деревом; в Индонезии в том месте, где зарыта плацента, сажают дерево (Van der Leeuw, Phänomenologie der Religion, р. 38). В этих обычаях отразилось представление о мистической связи между ростом дерева и ростом человека. Иногда это может быть связь между деревом и целым народом. Например, папуасы верят, что если будет срублено некое дерево, все они до единого умрут (Nyberg, Kind und Erde, р. 77). Долганские шаманы, ощутив в себе призвание к магическому искусству, сажают дерево; после их смерти дерево вырывают из земли. Другие алтайские племена (гольды, орочи, ороки) верят, что от подобного дерева зависит жизнь самого шамана. Юракские шаманы (район тундры к северу от Тобольска) поручают охрану дерева двум сжадаи (идолам), ибо если дерево погибнет, они тоже умрут (Harva, Die religiösen Vorstellungen der altaischen Völker, р. 480–481; Emsheimer, Schamanentrommel u. Schamanenbaum, р. 168). В Европе после появления на свет наследного принца до сих пор сажают липу. На архипелаге Бисмарка по рождении ребенка бросают в землю семена кокоса; когда дерево приносит первые плоды, ребенка причисляют к разряду взрослых; мана туземного вождя растет сообразно крепости и величине дерева (Van der Leeuw, op. cit., р. 38). Мистическое родство человека и растения представляет собой хорошо известный мотив мирового фольклора: увядание или падение цветов определенного вида растения означает, что герою грозит смерть или некая опасность. Другие народные поверья предполагают миф о происхождении людей от деревьев; так, в гессенском городке Нирштейн росла огромная липа, «обеспечивавшая детьми всю округу» (Hartland, I, р. 43). В Абруццах говорят, что новорожденные появляются из щели в виноградной лозе (ibid., р. 44).

116. Возрождающее дерево. — Дерево является также покровителем новорожденных; оно помогает при родах и, подобно земле, заботится о маленьких детях. Нижеследующие примеры ясно продемонстрируют аналогию между сакральностью земли и сакральностью растительности. В сущности, дерево — это еще один образ жизни и неисчерпаемой реальности, выражением которых является также и земля. В основе всех верований, имеющих отношение к вегетативному или теллурическому происхождению, а также к тому покровительству, которое оказывают новорожденным дерево или земля, мы находим непосредственное восприятие и «теорию» глубочайшей реальности, первоисточника жизни, изначального вместилища всех форм бытия. Земля и возникающая из нее растительность обнаруживают себя как сущее, как существующее в качестве живого, того, что беспрестанно возрождается через безостановочный процесс полигенезиса. Приближение или прикосновение к дереву, как и прикосновение к земле, — это благотворный акт, увеличивающий силу и плодовитость. Лето разрешилась Аполлоном и Артемидой, стоя на коленях на лугу и касаясь рукой священной пальмы. Царица Маха-Майя родила Будду под деревом сала, крепко сжимая одну из его ветвей. Энгельманн (Die Geburt bei den Urvölkern, Wien, 1884, р. 77 sq.) и Ниберг (Kind und Erde, р. 207 sq.) собрали обширный этнографический материал, демонстрирующий нам, сколь распространенным был обычай разрешаться от бремени у подножия дерева или поблизости от него. Самого факта появления на свет возле источника жизни и исцеления достаточно, чтобы обеспечить новорожденному лучшую участь: он будет избавлен от болезней и несчастий, станет недосягаем для злых духов и т. д. Его рождение (как и в случае родов непосредственно на земле) является в определенном смысле рождением per proximi; истинная мать ребенка — растительность, и она непременно о нем позаботится. В связи с этими поверьями следует отметить известный с древних времен и до сих пор сохраняющийся в народной среде обычай — тотчас же после рождения растирать младенца травами, зелеными ветками или соломой (Nyberg, р. 210 sq.). Непосредственный контакт с воплощениями Силы и Жизни непременно принесет новорожденному пользу. Архаическую колыбель составляли зеленые ветви и колосья; например, Диониса тотчас же после рождения положили в корзинку (liknon), предназначавшуюся для первых плодов нового урожая; точно также поступали в Древней Греции со всеми младенцами (ср. Mannhardt, Myth. Forschungen, р. 369; Dietrich, Mutter Erde, р. 101–104). Подобный обычай существует в современной Индии (Hasting, Encycl. Rel. Ethics, II, р. 682) и в некоторых других регионах (Frazer, Spirits of the Corn, р. 5–11). Ритуал этот чрезвычайно древний: в шумерских гимнах рассказывается о том, как только что родившегося Таммуза положили в корзину, предназначавшуюся для собранных в поле злаков (A. Jeremias, Handbuch, р. 345; Allgemeine Religiosgeschichte, р. 219).