Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 56)

Индейцы долины Ориноко поручали женщинам сеять маис и сажать корнеплоды, ибо «если женщины умеют зачинать и рожать детей, то семена и корни, посаженные ими, принесут гораздо более обильный урожай, чем если бы их посадила рука мужчины» (Frazer, Spirits of the corn, I, р. 105; см. всю главу «Роль женщины в земледелии»). В Ниасе посаженная женщиной винная пальма дает больше сока, чем та, которую сажал мужчина (Lévy-Bruhl, р. 254). Аналогичные верования существуют у африканских племен эве. В Южной Америке, например, в племени хибарос, считается, что «женщины оказывают особое таинственное влияние на процесс роста культурных растений» (Karsten, цит. у Lévy-Bruhl, р. 255). Представление о связи между женщиной и плодородием полей сохранилось даже после того, как земледелие стало мужским занятием, а первобытную мотыгу заменил плуг. Эта идея позволяет объяснить множество верований и обрядов, которые мы специально рассмотрим в ходе анализа аграрных культовых комплексов (п. 126).

93. Женщина и борозда. — Уподобление женщины вспаханной земле встречается во многих культурах; оно сохранилось и в европейском фольклоре. «Я — земля», — признается возлюбленная в одной египетской любовной песне. Видевдат сравнивает целину с бездетной женщиной; бесплодная королева сетует в сказках: «Я подобна полю, где ничего не растет!» (Van der Leeuw, Phänomenologie, р. 78–79). И напротив, в одном гимне XII столетия Деву Марию превозносят как terra non arabilis quae fructum parturiit. Ваала именовали «супругом полей» (R. Smith, Religion of the Semites, изд. 1923 г., р. 108, 536). Отождествление женщины с нивой было весьма распространенным у семитских народов (ibid., р. 537; ср. Dhorme, La religion des Hébreux nomades, Bruxelles, 1937, р. 276). В исламских текстах женщину называют «полем», «виноградником» и т. д. В Коране, например, сказано: «Ваши жены будут для вас, словно поля» (II, 223). Индусы уподобляли пашню вульве (йони), а семена — semen virile (Шатапатха-брахмана, VII, 2, 2, 5). «Женщина эта явилась, словно ожившая пашня — сейте же в нее свое семя, мужи!» (Атхарваведа, XIV, 2, 14). Законы Ману также учили тому, что «женщину можно счесть пашней, а мужчину — семенами» (IX, 33). Нарада комментирует данное место так: «женщина — поле, а мужчина — сеятель» (ср. Pisani, La donna e la terra, passim). Финская поговорка гласит: «Девушка носит свою пашню в собственном теле» (Nyberg, р. 232, прим. 83).

Отождествление женщины с бороздой предполагает, разумеется, аналогичную связь между фаллосом и мотыгой, а также между пахотой и оплодотворением. Подобные соответствия могли возникнуть лишь в тех культурах, которым были известны как земледелие, так и действительные причины зачатия. В некоторых южноазиатских языках слово лак означает одновременно фаллос и мотыгу. Пжилиски предположил, что к подобному южноазиатскому термину восходят санскритские слова лангула (хвост, мотыга) и линга (мужской детородный орган); ср. Prearyan, р. 11; Eliade, Yoga, р. 291. Тождество фаллоса и плуга было представлено и в изобразительном искусстве (ср. репродукции у Dietrich, р. 107–108). По своим истокам мотивы эти гораздо более древние: на одном рисунке касситской эпохи, изображающем плуг, обозначены также соединенные символы полового акта (ср. A. Jeremias, Handbuch der altorientalischen Geisteskultur, рис. 214, S. 387). Подобные архаические интуиции чрезвычайно устойчивы — и не только в простонародной речи, но и в языке знаменитых писателей.

В качестве одного из примеров отождествления земледельческого труда с актом оплодотворения упомянем миф о рождении Ситы, героини эпоса Рамаяна. Ее отец, Джанака (т. е. «порождающий»), нашел ее, когда пахал свое поле, и нарек ребенка Ситой, «бороздой» (Рамаяна, гл. 66; ср. другие материалы у A. Coomaraswamy, The Rig-Veda as land-nama book, р. 15, 33). А в одном ассирийском тексте сохранилась молитва, обращенная к богу, чей «плуг оплодотворил землю» (цит. по S. Langdon, Semitic Mythology, р. 99).

Многие первобытные племена до сих пор используют магические амулеты в виде детородных органов для того, чтобы «оплодотворить» землю (Dieterich, р. 94). Весьма любопытный ритуал оплодотворения совершают австралийцы: обвешавшись стрелами, прикрепленными к телу наподобие фаллоса, они танцуют вокруг ямы, напоминающей женский детородный орган, а в конце обряда втыкают в землю палки (Dieterich, р. 94 sq.; об эротическом значении палки ср. J. J. Meger, Trilogie, III, р. 194 sq.). Следует также указать на тесную связь между женщиной и эротикой, с одной стороны, вспашкой и плодородием почвы — с другой. Так, известен обычай, требующий, чтобы первую борозду проводили плугом обнаженные девушки (богатый документальный материал см. у Mannhardt, Wald- und Feldkulte, I, р. 533 sq.; Frazer, The magic King, I, р. 469 sq.; р. 480 sq.) — обычай, напоминающий архетипическое сочетание Деметры и Ясона в начале весны прямо на только что засеянной пашне (Одиссея, V, 125). Смысл всех этих легенд и церемоний прояснится для нас вполне в процессе анализа структуры аграрной религиозности.

94. Общие выводы. — В рассмотренных нами мифологических и ритуальных комплексах земля оценивается и осмысляется прежде всего с точки зрения ее бесконечной способности приносить плоды. По этой причине Мать-Земля с течением времени постепенно превращается в Мать Семян. Однако следы теллурической теофании никогда не исчезают из образов «Матерей» и теллурических богинь. Например, в облике греческих женских божеств (Немесиды, Эриннии, Фемиды) мы узнаем исконные атрибуты Матери-Земли. Эсхил (Эвмениды, I) вначале обращается с молитвой к Земле, а затем — к Фемиде. Правда, Гею в конце концов сменила Деметра, но сознание близости и родства между богиней семян и Матерью-Землей никогда не умирало среди эллинов. Эврипид (Вакханки, 274) так говорит о Деметре: «Это — Земля… называй ее как угодно!»

На смену древним теллурическим божествам приходят божества аграрные, однако подобный процесс не влечет за собой исчезновения всех исконных ритуалов. В «формах» земледельческих Великих Богинь можно различить признаки «владычицы страны», Земли-Матери. Но облик новых богинь очерчивается все яснее, а их религиозная структура становится все более динамичной. Их история начинает обретать особый трагизм; они переживают драму рождения, плодовитости и смерти. Переход от Земли-Матери к Великой Богине — это движение от простоты к драматической сложности.

От космической иерогамии Неба и Земли вплоть до самого скромного обряда — всюду мы встречаем одну и ту же центральную интуицию, возвращающуюся, подобно лейтмотиву: земля производит живые формы, земля — это беспрестанно рождающее лоно. Какой бы ни была конкретная структура религиозного феномена, вызванного к жизни теллурической иерофанией, — «присутствие сакральной сущности», все еще аморфное божество, ясно очерченный божественный образ или, наконец, обычай, обусловленный смутным воспоминанием о подземных силах, — всякий раз мы узнаем здесь материнский удел, неиссякаемую способность к порождению. Иногда, как в Гесиодовом мифе о Гее, это порождение страшное и уродливое, и все же чудовища Теогонии лишь доказывают нам безграничную творческую мощь Земли. А порой не требуется даже уточнять пол этого теллурического божества — всеобщего прародителя. Многие божества Земли, как и некоторые божества плодородия, являются двуполыми (ср. Nyberg, р. 231, прим. 69 и 72). В таких случаях божество совмещает в себе все силы творения, и этот тип биполярности, эта формула совпадения противоположностей, будет воспринята в самых сложных теоретических построениях позднейших эпох. Любое божество стремится — в сознании тех, кто в него верует — стать всем, вытеснить все остальные религиозные образы, господствовать во всех сферах мироздания. Но лишь немногие из божеств имели, подобно Земле, право и силу действительно стать всем. Возведению же Матери-Земли в ранг высшего, если не единственного божества, воспрепятствовали как ее иерогамия с Небом, так и появление новых аграрных богинь. Следы этого грандиозного процесса отразились в двуполости теллурических божеств. И, однако, Мать-Земля никогда не утрачивала своих древних атрибутов «владычицы местности», источника всех живых форм, покровительницы детей, а также того «лона», в котором хоронят умерших, дабы они, восстановив свои силы и возродившись, в конце концов вновь вернулись к жизни благодаря святости теллурической Матери.

Глава 8. Растительность. Символы и обряды обновления

95. Опыт классификации. — Разбуженная Одином от глубокого сна, чтобы поведать богам о тайнах начала и конца мира, вельва (провидица) говорит (Voluspa, 2, 19):

Помню великанов, появившихся на свет на заре времен, Тех, от кого некогда родилась и я. Знаю девять миров, девять стран, скрытых под деревом мира, Мудро устроенным древом, уходящим корнями в недра земные… Ведом мне ясень, который зовется Иггдрасиль. Верхушку его омывают белые водяные пары, Оттуда стекают капли росы, падающие в долину. Вечнозеленый, высится он над источником Урд.

Космос представлен здесь в виде гигантского дерева. Этот образ скандинавской мифологии имеет параллели во множестве других традиций. Но прежде чем заняться каждым из них в отдельности, попытаемся бросить общий взгляд на ту область, которую нам предстоит исследовать: священные деревья, растительные символы, мифы и ритуалы. Число подобных памятников весьма значительно, а что касается их морфологического разнообразия, то оно таково, что заставляет отказаться от всех попыток систематической и полной классификации. В самом деле, священные деревья, растительные символы и обряды мы встречаем в истории любой религии, в архаической метафизике и мистике, не говоря уже о народном искусстве и иконографии. Возраст этих памятников, равно как и тех культур, к которым они принадлежат, отличается необыкновенным разнообразием. Вполне очевидно, что Иггдрасиль или Древо Жизни Священного Писания существовали в совершенно ином культурном контексте по сравнению, например, с обычаем «бракосочетания деревьев» (до сих пор практикующимся в Индии) или же «Майским деревом», которое носят весной в ритуальных процессиях европейские крестьяне. На уровне народной религиозности ритуальное дерево играет ту же роль, которая присуща и символике дерева (насколько ее можно реконструировать по палеовосточным памятникам), однако всего богатства, всей многозначности этой символики указанная функция далеко не исчерпывает. Иногда мы способны с точностью установить центры, из которых шло распространение важнейших концепций и явлений (например, космического Древа или ритуалов растительного возрождения). До известной степени это облегчает классификацию материала, однако проблема «истории» мотивов сама по себе для нашего исследования отнюдь не главная.