Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 58)
97.
Подобную преемственность можно обнаружить в Греции и в семитском мире. С минойских времен и вплоть до заката эллинизма рядом со скалой и утесом мы всякий раз встречаем культовое дерево (Nilsson, Geschichte, р. 260). Древние семитские святилища часто состояли из дерева и бетиля (R. Smith, Lectures, 3-е изд., III, р. 187). Впоследствии рядом с жертвенником осталось одно лишь дерево или ашера (очищенный от коры ствол, заменивший зеленое дерево). Жертвенники ханаанейцев и евреев располагались «на всяком высоком холме и под всяким ветвистым деревом» (Иеремия, 2, 20; ср. 3, 6). Тот же пророк упоминает «грех племени Иуды», жертвенники и идолы Астарты, «поставленные ими у зеленых дерев, на высоких холмах» (Иеремия, 17, 1–3). Сакральность дерева еще больше подчеркивалась благодаря материалу и вертикальной форме столбов. Расшифрованная лишь частично надпись на древнем шумерском памятнике, именуемом «человек с перьями», гласит: «Эннамаз прочно уложил кирпичи, а когда готово было царское обиталище, он посадил рядом с ним дерево, а рядом с деревом поставил столб» (Nell Parrot, op. cit., р. 43).
«Святилище» есть микрокосм, поскольку оно воспроизводит космический пейзаж и отражает целое. Алтарь и храм (или надгробный памятник, дворец) — позднейшие трансформации исконного «святилища» — также представляют собой микрокосм, ибо они являются центрами мира, находятся в самом сердце Вселенной, будучи своего рода imago mundi (п. 143). Идея центра, идея абсолютной реальности — абсолютной, ибо вмещающей в себе сакральное, — предполагается даже самыми элементарными представлениями о «святилище», в которых, как мы уже видели, неизменно присутствует священное дерево. Камень выражал реальность в высшем смысле слова — неразрушимость и устойчивость — тогда как дерево с его периодическим возрождением открывало человеку сакральную силу в области живого. Там же, где этот пейзаж дополняли воды, последние означали открытые возможности, зародыши, очищение (п. 60). Со временем «микрокосмический пейзаж» сократился, в нем остался лишь один важнейший элемент — дерево или священный столб. В данном случае перед нами сокращение через поглощение других элементов: в конце концов, дерево само по себе стало выражать Космос, вобрав в себя — в статичной форме — «силу» Космоса, его жизнь и способность к периодическому обновлению.
98.
Дерево Кискану обладает всеми свойствами и признаками космического древа: оно находится в Эриду, а значит, в «центре мира», в сакральном месте, т. е. в средоточии реальности (п. 140); блеском своим оно напоминает лазурит, символ космоса (звездная ночь; ср. Eliade, Cosmologia babiloniana, р. 51 sq.); оно простирается по направлению к океану, который окружает мир и несет его на себе (следует ли понимать это в том смысле, что Кискану тянется в сторону океана концами своих ветвей, иначе говоря, что это «перевернутое дерево» — каким чаще всего и является космическое древо?); Кискану — жилище бога плодородия и средоточие начал цивилизации (ремесла, обработка земли, искусство письма и т. д.); это, наконец, место отдыха матери Эа, бойни Бау (божества стад, богатства и земледелия). Кискану можно рассматривать как один из прообразов вавилонского «священного древа», широкое распространение которого в иконографии Древнего Востока — факт весьма характерный. То, что встречающиеся в этих странах образы «священных деревьев» означают нечто большее, чем простой «культ дерева», что они обладают вполне определенным космологическим смыслом, в достаточной степени доказано их местом в сфере иконографии. Священное дерево почти всегда соседствует с эмблемами, символами или геральдическими фигурами, уточняющими или дополняющими его космологическое значение. К примеру, на самом древнем из находящихся в нашем распоряжении памятников, фрагменте вазы, обнаруженной в Муссиане членами миссии Готье, изображается схематическое дерево, окруженное ромбами (Parrot, р. 22. Мистический смысл ромба можно проследить, начиная с искусства мадленской культуры, ср. Hentze, Mythes et symboles lunaires, р. 124). В месопотамской иконографии дерево обычно окружают звезды, птицы или змеи. Каждая из этих эмблем имеет вполне определенный космологический смысл. Присутствие светил рядом с деревьями бесспорным образом указывает на космологическое значение последних (ср., например, рис. 8–9 у Parrot, воспроизводящие эламские памятники II тысячелетия, а также целую серию вавилонских цилиндров, рис. 21 sq. и т. д.). Архаический набросок из Суз (рис. 12) представляет змею, которая поднялась вертикально, чтобы дотянуться до яблока (данную сцену Toscane отнес к разряду мотивов «змея-дерево», истолковав ее как прообраз известного библейского эпизода).
В иконографии представлены и другие сходные сцены: птица, сидящая на дереве (например, Parrot, рис. 35–36 и т. д.); дерево — солнечный диск — люди в ритуальном облачении рыб (рис. 110, 111); дерево — крылатые духи — солнечный диск (рис. 100, 104 и др.). Мы ограничились лишь несколькими самыми характерными и частотными группами, отнюдь не претендуя на то, чтобы исчерпать все богатство соответствующих месопотамских материалов. Однако космологический смысл, неизменно присущий дереву в упомянутых памятниках, вполне очевиден (ср. также не использованные Parrot материалы, описанные A.J. Wensinck в его любопытной статье Tree and bird as cosmological symbols in Western Asia). Ни одну из сопровождающих дерево эмблем нельзя интерпретировать в натуралистическом смысле — по той простой причине, что в сознании жителей древней Месопотамии сама природа была отнюдь не тем, чем является она в нашем опыте и в современных концепциях. Достаточно, например, вспомнить, что для месопотамцев, как и для архаического человека вообще, всякий предмет и всякий сколько-нибудь важный поступок приобретает реальность и силу лишь в той мере, в какой данная вещь имеет небесный прообраз, а данный поступок воспроизводит исконное космологическое деяние.
99.