89. Homo-Humus. — Из всех бегло проанализированных нами верований следует, что земля — это Мать, иначе говоря, что она порождает все живые формы, извлекая их на свет из собственной субстанции. «Живой» земля является прежде всего в силу своей плодовитости. Все выходящее из земли наделено жизнью; все, что в землю возвращается, вновь получает жизнь. Двучлен homohumus следует понимать не в том смысле, что человек есть земля, поскольку он смертен, но несколько иначе: если человек может быть живым существом, то лишь потому, что он выходит из земли, рождается от Terra Mater и в нее же возвращается. Недавно Сольмсен пытался интерпретировать materies через слово mater, даже если подобная этимология и неточна (очевидно, исконным значением слова «материя» было «лесная чаща»), ей, тем не менее, можно найти место в рамках религиозно-мифологического мировоззрения: материнство является уделом «материи», ибо она без конца порождает. То, что мы называем жизнью и смертью, лишь два разных момента в общей судьбе Матери-Земли: жизнь не что иное, как отделение, выход из земной утробы, смерть же означает возвращение «к себе», «в свой дом». Столь распространенное желание быть похороненным непременно в родной земле есть лишь профанная форма мистического «автохтонизма», потребности вернуться в свой собственный дом. Римские надгробные надписи эпохи империи ясно выражают радость человека, погребенного в родной земле: hie natus hie situs est (CIL, V, 5595)[54]; hie situs est patriae (VIII, 2885)[55]; hie quo natus fuerat optans erat illo reverti (V, 1703)[56] и т. д. В других надписях передается грусть тех, кто оказался лишен этого последнего утешения: altera contexit tellus dedit altera nasci (XIII, 6429)[57] и др. (см. примеры у Brelich, Aspetti della morte, р. 36, 37). Отметим, наконец, что изменников отказывались хоронить, ибо они, согласно объяснению Филострата, были недостойны «освящения землей» (цит. у Harrison, Prolegomena, р. 599).
Вода — это носитель зародышей жизни; их носит в себе и земля, однако в земле все быстро развивается и дает плоды. Прежде, чем обнаружиться, зародыши и скрытые силы остаются в воде порой в течение нескольких циклов круговорота, о земле же мы вправе сказать, что она почти не ведает покоя: ее удел — беспрерывно порождать, даруя жизнь и форму всему тому, что возвращается в нее бесплодным и бездеятельным. Воды фигурируют в начале и в конце любого космического события; земля стоит в начале конце всякой жизни. Всякое явление, обнаружение реальности осуществляется в сфере над Водами, после чего все явленное вновь возвращается к исконному хаосу через какой-то исторический (потоп) или космический (mahapralaya) катаклизм. Всякое биологическое явление возникает благодаря плодовитости земли; всякая живая форма рождается из нее и в нее же возвращается, когда иссякла дарованная этой форме жизненная сила, — возвращается, чтобы возродиться, но прежде — чтобы отдохнуть, очиститься и восстановить свои силы. Воды предшествуют любому творению и любой форме, земля производит из себя все живые формы. Если мифологическая судьба Вод в том, чтобы отрывать и завершать космические и эонические циклы, простирающиеся порой до нескольких миллиардов лет, то назначение земли — находиться в начале и в конце всякой формы, биологической или принадлежащей к местной истории («местные герои»). Время, которое, так сказать, дремлет, если речь идет о воде, является живым, деятельным и неутомимым тогда, когда рождает живое. Живые формы возникают и исчезают с молниеносной быстротой, но никогда исчезновение не бывает окончательным: смерть живых форм есть лишь особый — невыявленный, потенциальный, временный — способ их существования; в период «отсрочки», предоставленной Земле Водами, живая форма как тип, как вид никогда не исчезает.
90. Космобиологическое единство. — С того самого момента, как некая форма отделяется от Вод, всякая непосредственная органическая связь между ними разрушена; между формой и предформальным существует пробел, зияние. Подобного разрыва не происходит там, где речь идет о формах, порожденных землей или из земли; последние по-прежнему сохраняют связь со своим лоном, от которого к тому же они отделяются лишь временно и к которому еще вернутся, чтобы отдохнуть, окрепнуть и в конечном счете вновь выйти к свету. По этой причине между землей и порожденными ею формами существует магическая связь, некая симпатия. Все эти формы образуют в своей совокупности единую систему. Незримые нити, связывающие растительность, животных и людей данной местности с почвой, которая их породила, носит на себе и питает, были сотканы жизнью, пульсирующей и в самой Матери, и в ее созданиях. Связь между теллурическим, с одной стороны, растительным, животным и человеческим — с другой, обусловлена жизнью, которая всюду одна и та же. Единство этих сфер реальности по природе своей биологическое. И если какая-либо из форм жизни оскверняется или становится бесплодной из-за преступления против жизни, то все прочие формы также страдают ввиду существующего между ними органического единства.
Преступление есть святотатство, уже потому способное привести к тяжелейшим последствиям на всех уровнях жизни, что пролитая кровь «отравляет», «оскверняет» землю. Бедствие проявляется в том, что и людей, и животных, и поля поражает бесплодие. В прологе к Эдипу-царю жрец сокрушается по поводу несчастий, обрушившихся на Фивы (25 sq.): «Город наш погибает в плодоносных ростках, пробивающихся из земли; в пасущихся стадах быков, в родах женщин, ибо ничто из этого не приводит к рождению» (здесь я следую переводу, предложенному в кн. Marie Delcourt, Sterilites mysterieuses, p. 17; аргументы автора см. в прим. 1). И напротив, мудрый царь, основанное на справедливости правление обеспечивают плодовитость женщин, животных и полей. Гомер (Одиссея, XIX, 109) и Гесиод формулируют крестьянское (архаическое) представление о прямой связи антропокосмической гармонии и плодовитости.
91. Женщина и пашня. — Вера в связь между плодородием полей и плодовитостью женщин составляет одну из ярких характеристик земледельческих обществ. Греки и римляне в течение долгого времени уподобляли поле женскому лону, сам акт оплодотворения — земледельческому труду. Впрочем, подобное уподобление мы встречаем во многих культурах; оно породило значительное число поверий и обрядов. Об этом говорит, например, Эсхил. У Софокла мы также находим множество соответствующих аллюзий. Дитрих, дополнивший эти классические тексты множеством других материалов (с. 47, прим. 1 и 2; ср. V. Pisani, La donna e la terra, p. 248 sq.), изучал также мотив arat — amat в сочинениях латинских поэтов (с. 78 и 79). Но, как и следовало ожидать, уподобление женщины вспаханной борозде, а акта оплодотворения — труду земледельца является широко распространенной архаической интуицией. В этом ритуально-мифологическом комплексе нам нужно четко различать несколько элементов: отождествление женщины с пахотной землей, отождествление плуга с фаллосом, отождествление земледельческого труда с оплодотворением.
Сразу же следует отметить, что хотя Мать-Земля и ее человеческий представитель, женщина, играют в данном ритуальном комплексе решающую роль, единственными его элементами они все же не являются: здесь нашлось место не только для женщины и земли, но также для мужчины и бога. Плодородию предшествует иерогамия. В старинном англосаксонском заговоре против бесплодия превосходно выражены те надежды, которые связывались в аграрных обществах со священным браком: «Привет тебе, Земля, мать людей! Пусть будет плодовитым твой союз с Богом, и да исполнишься ты плодами, потребными человеку!» (цит. по Krappe, Études de mythologie et de folklore germaniques, Paris, 1928, p. 62). В Элевсине мист произносил древнюю ритуальную аграрную формулу: «Пролейся дождем! — Принеси плоды!»; при этом вначале он смотрел на небо, а потом обращал взор к земле. Весьма вероятно, что эта иерогамия Неба и Земли была исконным прообразом как плодородия полей, так и человеческого брака. Например, в одном месте Атхарваведы (XIV, 2, 71) новобрачные сравниваются с Небом и Землей.
92. Женщина и земледелие. — Есть веские основания считать, что земледелие было женским открытием. Мужчина, занятый охотой на диких зверей или присмотром за пасущимися стадами, почти все свое время проводил вне домашнего очага. Между тем женщина, опираясь на свою наблюдательность — весьма острую, хотя и ограниченную узким горизонтом — имела возможность обратить внимание на естественные процессы осеменения и прорастания и попытаться произвести их искусственно. Кроме того, по причине своего родства с другими центрами вселенской плодовитости (Земля, Луна) женщина также приобретала особый престиж, поскольку считалось, что она способна влиять на плодородие и распределение производящих сил. Именно этим объясняется преобладающая роль женщины на ранних этапах развития земледелия (особенно в ту пору, когда искусство это все еще оставалось женским достоянием); роль, которую в некоторых цивилизациях играет она и сейчас (см. U. Pestalozza, L’aratro e la donna, р. 324 sq.). Например, в Уганде считается, что бесплодная жена таит опасность для садов, а потому ее муж вправе требовать развода, ссылаясь на эту единственную причину хозяйственного свойства (Briffault, The Mothers, III, р. 53). Веру в то, что женское бесплодие представляет угрозу для земледелия, мы встречаем и у племени бханту в Индии (Lévy-Bruhl, L’expérience mystique, р. 254). В Никобаре говорят, что урожай будет обильнее, если поле засеет беременная женщина (Temple, Encyclopaedia of Religion and Ethics, IX, р. 362). В Южной Италии верят: все, что делает беременная женщина, закончится успешно, а все, что сеет она собственной рукой, будет расти так же, как растет утробный плод (Finamore, Tradizioni populari abruzzesi, р. 59). На острове Борнео «женщины играют главную роль в возделывании риса-сырца и в связанных с ним обрядах. К мужчинам обращаются лишь для того, чтобы они очистили участок от кустарника и оказали помощь на некоторых заключительных стадиях. Именно женщины отбирают и хранят семена… Кажется, женщины чувствуют некое естественное родство с семенами; они говорят, что последние находятся в состоянии беременности. В пору прорастания риса женщины нередко ночуют в поле; вероятно, они стремятся увеличить собственную плодовитость либо повысить плодородие рисовых участков; впрочем, о своих целях они предпочитают не рассказывать» (Hose and Mac Dougall, Pagan tribes of Borneo, I, III; Lévy-Bruhl, L’experience mystique, р. 254).
