Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 53)

«Человеческий» же отец лишь узаконивает подобных детей посредством ритуала, обладающего всеми признаками усыновления. Прежде всего дети принадлежат «месту», т. е. окружающему микрокосму. Мать лишь получила их, она их «приняла» и, самое большее, завершила формирование их человеческого облика. Теперь мы можем без труда понять, что именно чувство родства с окружающим миром, с «местом» господствовало в человеке, находившемся на данной стадии психического развития — или, точнее, воспринимавшем подобным образом человеческую жизнь. Можно сказать, что в определенном смысле человек тогда еще не родился, что он еще не сознавал вполне своей принадлежности к собственному биологическому виду. На этом этапе его жизнь еще не вышла из «пренатальной» фазы: человек все еще оставался непосредственно причастным к другой, «не-человеческой» жизни, к «космически-материнскому» существованию. Его, если можно так выразиться, «онтофилогенетический» опыт был смутным и раздробленным; он чувствовал себя вышедшим одновременно из двух или трех «утроб».

Ясно, что подобный глубинный экзистенциальный опыт порождал совершенно особое отношение человека к Космосу и к другим людям. Шаткость и ненадежность человеческого отцовства компенсировалась близостью к некоторым космическим охранительным силам и субстанциям. Но, с другой стороны, это родство с «местом» едва ли могло развить в человеке ощущение того, что он является творцом, родителем в биологическом отношении. Отец, узаконивая своих детей, вышедших из какой-то космической среды или просто из «душ предков», получал не детей как таковых, но лишь новых членов семьи, новые орудия для труда или защиты. Во всяком случае узы, соединявшие его с потомством, представляли собой определенную связь. Биологическая жизнь отца заканчивалась вместе с ним самим, неспособная продолжиться в других существах, — как это будет впоследствии, в новом понимании индоевропейцами смысла семейной преемственности, понимании, опиравшемся на двойной факт: прямое биологическое происхождение (родители создают тело, «субстанцию» ребенка) и опосредованное происхождение от предков-прародителей (души предков воплощаются в новорожденных); ср. К.A. Eckardt, Irdische Unsterblichkeit, passim.

А значит, в первых религиозных переживаниях или мифологических интуициях «Земля» была всем тем «местом», которое окружало человека. Этимология многих обозначающих «Землю» слов указывает на пространственные впечатления — «место», «широкий», «обширный», «область» (ср. prithivi, «ширина»), или на простейшие чувственные восприятия — «твердое», «прочное», «то, что остается», «черное», «темное» и т. д. Религиозное осмысление земли в строго теллурическом аспекте могло произойти лишь в более позднюю эпоху — на пастушеской и особенно на земледельческой стадиях развития, если выражаться языком этнологов, — а до этого момента все, что можно было бы назвать «божествами земли», представляло собой скорее божества места, местности, т. е. окружающей космической среды.

86. Хтоническое материнство. — Одной из первых теофаний земли как таковой и, в частности, земли как теллурического слоя и хтонической глубины было ее «материнство», ее неистощимая способность приносить плоды. Прежде чем получить облик особой богини-матери, божества плодородия, земля предстала перед человеком непосредственно в качестве Матери, Tellus Mater. Последующая эволюция аграрных культов, все более ясно и определенно подчеркивавшая признаки Великой Богини растительности и урожая, в конце концов стерла следы образа Матери-Земли. В Греции, например, Гею сменила Деметра. Тем не менее смутные отзвуки древнейшего культа Матери-Земли все еще обнаруживаются в некоторых этнографических материалах. Один индейский пророк из Прист Рэпидс (на Миддл Коламбиа Ривер) увещевал своих последователей никогда не копать землю, ибо, говорил он, «резать или ранить, рвать или царапать нашу общую мать, занимаясь земледелием, грешно». Свое неприятие обработки земли он объяснял так: «Вы хотите, чтобы я пахал землю? — Неужели должен я взять нож и вонзить его в грудь матери своей? Вы требуете, чтобы я копал, чтобы я убирал камни? — Неужели стану я терзать ее плоть, чтобы добраться до ее костей? Вы советуете мне косить сено и продавать его, чтобы стать богатым, как белые люди? — Но как дерзну я вырвать волосы матери своей?» (Washington Matthews, Myths of gestation and parturition, «American Anthropologist», N.S. IV, 1902, p. 738; цит. у Frazer, Adonis, фр. пер., р. 67).

Этот пример благоговения перед теллурической матерью — факт далеко не единичный. Члены первобытного дравидского племени байга (Центральная Индия) занимаются миграционным земледелием; они сеют исключительно в золе, остающейся после того, как часть джунглей оказывается уничтоженной пожаром. На все эти тяготы и ограничения они обрекают себя потому, что считают грехом «раздирать лоно своей матери-земли плугом» (ibid.). Алтайские народы также думают, что рвать траву есть великий грех, ибо земля при этом страдает подобно человеку, у которого вырывают волосы на голове или бороду. Вотяки, имеющие обыкновение складывать свои дары в специально вырытую яму, остерегаются совершать это осенью, поскольку в данное время года земля спит. Черемисы считают, что земля часто болеет, и тогда они стараются на нее не садиться. Примеры живучести верований, связанных с Матерью-Землей, у земледельческих или занимающихся нерегулярным земледелием народов можно было бы умножить (ср. Nyberg, Kind und Erde, р. 63 sq.). Культ земли, даже если он и не является древнейшей религией человечества (как это склонны думать некоторые ученые), принадлежит к числу самых устойчивых. Кристаллизовавшись в аграрных по своей структуре верованиях, он может сохраняться без изменений целые тысячелетия. Иногда он являет нам непрерывную цепь, тянущуюся от доисторических времен вплоть до наших дней. Например, «пирог для покойников» (по-румынски: coliva) был известен под этим именем еще в греческой древности, получившей его в наследство от первобытных доэллинских культур. Ниже мы упомянем еще несколько примеров преемственности в рамках одного и того же комплекса земледельческих теллурических религий.

В 1905 г. А. Дитрих опубликовал книгу «Mutter Erde, ein Versuch über Völksreligion» (Лейпциг; Берлин, 3-е изд., расширенное и дополненное, под ред. Э. Ферле), быстро превратившуюся в классический труд. Эмиль Гольдман (Cartarn levare, 1914), а вслед за ним некоторые другие авторы, в т. ч. уже в наше время — Нильссон (Geschichte, 427), — выдвигали всевозможные возражения против теории Дитриха, но в главном так и не сумели ее опровергнуть. В начале своего исследования Дитрих пишет о трех распространенных в древности обычаях — помещение новорожденного на землю, погребение ребенка (резко контрастирующее с кремацией взрослых) и помещение прямо на землю больных и умирающих. Автор хочет реконструировать образ архаической богини-земли, «Земли-Всеобщей Матери» (pammetor Ge), упомянутой Эсхилом (Прометей, 88), или Геи, воспетой Гесиодом. Вокруг этих трех древних ритуалов накопилось внушительное число памятников и материалов, а сами они вызвали немало дискуссий, обсуждать которые в данном месте мы не имеем возможности. Попытаемся понять, о чем свидетельствуют сами факты и частью какой религиозной структуры они являются.

87. Теллурическое происхождение. — Святой Августин (De Civit. Dei, IV, 11) упоминает вслед за Варроном о латинской богине Леване, которая поднимала с земли детей: levat de terra. В связи с данным фактом Дитрих пишет о до сих пор существующем в Абруццах обычае класть на землю только что обмытого и спеленатого ребенка (op. cit., р. 7). Точно такой же ритуал практикуется у скандинавов, немцев, гебров и японцев. Младенца поднимает с земли отец (de terra tollere) — тем самым он признает его своим (Nyberg, Kind und Erde, р. 31). Дитрих интерпретировал данный обряд как способ посвящения новорожденного земле, Tellus Mater, которая является его истинной матерью. Гольдман возражал, указывая на то, что сам факт помещения ребенка (или больного, умирающего и т. д.) на землю не обязательно предполагал теллурическое происхождение последнего или его посвящение Матери-Земле, но имел своей целью лишь контакт с магической силой почвы. Другие ученые (например, Роуз в книге «Primitive Culture in Italy», 133) считают, что целью обряда было приобретение новорожденным души, которая входила в него из Tellus Mater.

Совершенно ясно, что перед нами различные, но лишь по видимости противоречащие друг другу интерпретации одного и того же исконного представления — представления о земле как источнике одновременно силы, души и плодовитости, т. е. о Матери-Земле. Роды прямо на земле (humi positio) — обряд, широко распространенный у многих народов: у гурионов на Кавказе и в некоторых районах Китая женщины садятся на землю тотчас же по наступлении родовых схваток, чтобы родить непосредственно на почве (Samter, Geburt, р. 5 sq.); женщины племени маори (Новая Зеландия) разрешаются от бремени на берегу ручья или в кустарнике; во многих африканских племенах принято, чтобы женщины рожали в лесу, сидя на земле (Nyberg, р. 131); тот же обычай существует в Австралии, в Северной Индии, у аборигенов Северной Америки, в Парагвае и в Бразилии (Ploss-Bartels, Das Weib, II, р. 35 sq.). У греков и римлян этот обычай в исторические времена исчез, однако его существование в более отдаленную эпоху несомненно: как указывает Самтер (с. 6), некоторые статуи богинь-родовспомогательниц (Илифия, Дамия, Оксия) представляют их стоящими на коленях, в положении женщины, рожающей прямо на земле (см. также Momolina Marconi, Riflessi mediteran-nei nella piu antica religione laziale, р. 254 sq.). Подобный ритуал мы встречаем в немецком средневековье, у японцев, в некоторых еврейских общинах, на Кавказе (Nyberg, р. 133), у скандинавов, в Исландии, в Венгрии, у румын (см., например, Nerej, II, р. 266) и т. д. А в египетских демотических текстах выражение «садиться на землю» означало «роды, рожать» (Nyberg, р. 134).