Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 51)

Но в действительности оба толкования равно «изначальны» и нисколько не противоречат друг другу. Могила — в качестве пункта встречи, взаимодействия мира мертвых, мира живых и мира богов может быть одновременно и «центром», «пупом Земли», омфалом. У римлян, например, muntus представлял собой место связи, сообщения трех сфер; «когда открыт mundus, открываются также и врата скорбных богов подземного мира», — писал Варрон (цит. у Макробия, Сатурн., I, 16, 18). Ясно, что mundus не был могилой, однако его символика позволяет нам понять аналогичную функцию омфала: возможное «погребальное» происхождение омфала не противоречит его свойству «центра». Место, где могло осуществляться сообщение с миром мертвых или с царством подземных богов, являлось священным — как связующее звено между различными уровнями Космоса — и находиться подобное место могло только в «центре» (многозначной символикой омфала в характерном именно для него контексте мы специально займемся в ходе анализа теории и ритуального смысла священных «центров», п. 145).

Вытеснив древний хтонический дельфийский культ, Аполлон присваивает омфал вместе со всеми его функциями и привилегиями. Преследуемого эринниями Ореста Аполлон очищает рядом с омфалом; поблизости от места, сакрального в высшем смысле слова; в «середине», в «центре», где сходятся три области Космоса; в «пупе», гарантирующем благодаря своей символике второе рождение и духовное оздоровление. Многозначность «срединного камня» еще лучше сохранилась в кельтских преданиях. Лиа Фейл, «камень Фейла» (этимология неясна; Фейл = Ирландия?) начинает петь, когда садится на него человек, достойный быть королем; во время ордалий обвиняемый, поднявшийся на этот камень, становится белым, как снег, если он невиновен; когда рядом оказывается женщина, обреченная на бесплодие, из камня сочится кровь; но если женщине суждено познать материнство, на нем проступает молоко (ср. Dumézil, Jupiter, Mars, Quirinus, р. 228–229). Лиа Фейл — это теофания божества земли; только это божество способно узнать истинного владыку (короля Ирландии), только оно может управлять плодовитостью и гарантировать справедливый исход ордалий. Существуют, разумеется, и более поздние, фаллические варианты этих кельтских omphaloi плодородие представляет по преимуществу свойство «середины» и его символы часто имеют сексуальный характер. Религиозное (а имплицитно — и политическое) осмысление «центра» кельтами подтверждается такими названиями, как medinemetum, mediolanum[48] (ср. Caesar, VI, 13, media regio[49]), до сих пор сохраняющимися во французской топонимике (Saintyves, Corpus, II, р. 328 с библиографией). Учитывая смысл Лиа Фейл и некоторых сохранившихся во Франции преданий, мы вправе отождествить эти «центры» с омфалическими камнями. Например, в деревне Аманси (кантон Рош) существует Камень Середины Мира, очевидный образец «центра» (Saintyves, Corpus, II, р. 327). Совиный камень (кантон Мутье) никогда не заливало водой во время половодий — смутный отзвук представлений о «центре», недоступном даже для потопа (п. 143).

82. Знаки и формы. — В рамках любой традиции омфал представляет собой камень, освященный присутствием сверхчеловеческой силы или какой-то особой символикой. Подобно бетилям массеба и доисторическим мегалитам, омфал о чем-то свидетельствует, и именно этому свидетельству обязан он своими культовыми функциями. Охраняют ли они мертвых (как, например, неолитические мегалиты), служат ли временным пристанищем для душ умерших (как у многих первобытных народов), свидетельствуют ли о договоре, заключенном между человеком и человеком или человеком и богом (как у семитов), обретают ли они сакральность благодаря своей форме или небесному происхождению (метеориты и т. п.), наконец, представляют ли они собой теофании, точки пересечения разных областей Космоса или же образы «центра», «середины» — в любом случае культовый свой смысл, религиозную свою ценность черпают они из преобразовавшего их божественного присутствия, из воплотившихся в них внечеловеческих сущностей (души умерших) или из символических систем (эротических, космологических, религиозных, политических), в рамки которых они входят. Культовые камни являются знаками и всегда выражают некую высшую реальность. От самой простой и элементарной иерофании, представленной определенными камнями и скалами, поражающими человеческий дух своей твердостью, незыблемостью и величием, и вплоть до символики метеоритной или омфалической культовые камни неизменно означают нечто превосходящее человека.

Эти значения и смыслы могут, конечно, трансформироваться, вытеснять друг друга; порой они усиливаются, а иногда — приходят в упадок и исчезают. Их невозможно проанализировать на нескольких страницах. Достаточно будет сказать, что одни формы культа камней носят черты явного регресса к инфантилизму, другие же, под влиянием нового религиозного опыта или попадая в орбиту иных космологических систем, претерпевают столь радикальные перемены, что становятся практически неузнаваемыми. История видоизменяет, трансформирует, приводит к упадку или — через воздействие какой-то мощной религиозной личности — преображает любую теофанию. Далее мы увидим, что конкретно означают обусловленные историей перемены в сфере религиозной морфологии. Пока же упомянем об одном примере «преображения» камня, связанном с некоторыми греческими богами.

«Углубившись в прошлое, — пишет Павсаний (VII, 22, 4), — мы увидим, что все греки воздавали божественные почести не статуям, но необработанным камням (argoi lithoi)». Личности Гермеса предшествует долгая и смутная предыстория: камни, устанавливавшиеся на обочинах дорог ради их охраны, назывались hermai; итифаллическая колонна с человеческой головой, hermes, лишь впоследствии стала восприниматься как образ бога. А значит, прежде чем превратиться в определенную «личность» послегомеровской религии и мифологии, Гермес был лишь теофанией камня (ср. Raingeard, Hermès psychagogue, р. 348 sq.). Hermai указывали на присутствие какой-то сущности, воплощали некую силу, предохраняли и в то же время оплодотворяли. Антропоморфизация Гермеса — результат «разъедающего» действия эллинского воображения и довольно рано проявившейся склонности греков ко все более интенсивной персонализации божественных и сакральных сил. Мы, действительно, имеем здесь дело с эволюцией, но только эволюция эта отнюдь не свидетельствует о каком-либо «очищении» или «обогащении» образов божества: она лишь изменяет прежние формы, в которых человек выражал свой религиозный опыт и свои понятия о боге. С течением времени грек по-разному представлял идеи и концепции, последовательно развивавшиеся в его воображении. Горизонты его духа — богатого, пластичного и дерзкого — постепенно расширялись, и древние теофании, оказываясь в новом окружении, утрачивали свою действенность и свой смысл. Hermai свидетельствовали о присутствии божества лишь такому сознанию, которое воспринимало откровение сакрального прямым и непосредственным образом, — в любом творческом акте, в какой угодно форме и каком угодно знаке. В конце концов и Гермес «освободился», отделился от материи; облик его стал человеческим, а теофания превратилась в миф.

Подобную же эволюцию от знака к личности претерпела и теофания Афины: каким бы ни было происхождение палладия, в доисторические времена он прямо и непосредственно являл человеку силу богини (ср. Denyse de Lasseur, Les Déesses armées, Paris, 1919, p. 139 sq.). Аполлон Агией представлял собой вначале не что иное, как каменный столб (de Visser, p. 65 sq.). В Мегарском Гимнасии находился небольшой камень пирамидальной формы, именовавшийся «Аполлон Карин»; в Малее Аполлон Литесий стоял рядом с камнем; недавно этот эпитет бога истолковывали, исходя из слова lithos (Solders, в «Archiv f. Religionswissenschaft», 1935, S. 142 sq.). Нильссон находит подобную этимологию не менее и не более убедительной, чем предшествующие (Geschichte, S. 189). Во всяком случае вполне достоверно, что ни один греческий бог — даже Гермес — не был окружен таким количеством «камней», как Аполлон. Но Аполлон «возникает» из камня не в большей степени, чем Гермес камнем «является»: hermai всего лишь означали пустынную дорогу, ночной страх, а также покровительство и охрану путников, домов и полей. Аполлон присвоил древние культовые центры — поэтому он завладел и их атрибутами, камнями, омфалами, жертвенниками, большинство которых посвящалось прежде Великой Богине. Это отнюдь не значит, что каменная теофания Аполлона не была в ходу тогда, когда бог этот еще не обрел свой классический облик: для архаического религиозного сознания неотесанный камень являлся более надежным свидетельством присутствия божества, чем статуи Праксителя для современников последнего.

Глава 7. Земля, женщина и плодовитость

83. Мать-Земля. — «…Вначале Земля (Гея) породила равное себе самой существо, способное покрыть ее всю — звездное Небо (Уран), которому суждено было стать навеки надежным жилищем для блаженных богов» (Гесиод, Теогония, ст. 126 sq.). Эта исконная пара породила бесчисленное семейство богов, киклопов и других мифологических существ (Котт, Бриарей, Гиес, «дети, полные гордыни», у каждого из которых сотня рук и пятьдесят голов). Брак Неба и Земли стал первой иерогамией; ее не замедлили повторить другие боги, и люди, в свою очередь, подражают ей с той же благоговейной серьезностью, с которой стремятся они воспроизвести всякий сакральный акт, совершенный в изначальные времена.