Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 50)

Таким образом, метеориты являются сакральными либо потому, что они упали с неба, либо потому, что указывают на присутствие Великой Богини, либо потому, что представляют собой «центр мира». Во всех этих случаях они являются символами или эмблемами. Их сакральность предполагает особую космологическую теорию и одновременно — определенную диалектику иерофании. «Арабы поклоняются камням», — писал Климент Александрийский (Стром., IV, 46). Сила и чистота религиозного переживания (опиравшегося на христианское откровение) заставили этого христианского апологета, как и его ветхозаветных предшественников-монотеистов, решительно отрицать всякую духовную ценность более древних форм культа. Учитывая свойственную семитскому сознанию склонность отождествлять божество с материальной опорой, представляющей или обнаруживающей его силу (Vincent, La religion des Jud’eo-aram’eens d’Elephantine, p. 591), можно было бы предположить, что во времена Климента большинство арабов «поклонялось» камням вообще. Недавние исследования, однако, показали, что доисламские арабы почитали вполне определенные камни, которые у людей греко-минской культуры назывались baytili. Этот семитский по своему происхождению термин означает «дом Бога» (см. Lammens, Le culte des bétyles et les processions religieuses dans l’Arabie préslamique). Впрочем, подобным камням поклонялись не только семиты, но также и племена Северной Африки, причем еще до своего соприкосновения с карфагенянами (ср. A. Bel, La religion musulmane en Berbérie, I, Paris, 1938, p. 80). Однако бетили никогда не почитались в качестве обыкновенных камней, но лишь постольку, поскольку они свидетельствовали о присутствии божества. Они представляли собой «дом Бога», служили его знаком, его символом и вместилищем его силы, либо незыблемым свидетельством религиозного акта, совершенного от его имени. Несколько примеров, относящихся к миру семитской культуры, позволят нам лучше понять их роль и значение.

По пути в Месопотамию Иаков пересек Харран. «И пришел он на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло Солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте. И увидел во сне: вот, лестница стоит на Земле, а верх ее касается Неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему… Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем, а я не знал! И убоялся и сказал: как страшно сие место! это не что иное, как дом Божий, это врата небесные. И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником, и возлил елей на верх его. И нарек имя месту тому: Вефиль…» (Быт., 28, 11–13, 16–19).

80. Каменная символика и связанные с камнем эпифании. — Циммерн показал, что слово Bethel, «дом Божий», является одновременно именем божества и одним из названий священного камня, бетиля (ср. Dussaud, Les origines cananéennes du sacrifice Israélite, 2-е изд., 1941, p. 232). Иаков уснул на камне, там, где Небо встречается с Землей; это был «центр», соответствующий «Вратам Небесным». Но какой Бог явился во сне Иакову — бог Авраама, как подчеркивается в библейском тексте, или, может быть, местное божество, бог Вефиля, как думал в 1921 г. Дюссо (op. cit., p. 234 sq.; ср. Иеремия, 48, 13: «И постыжен будет Моав ради Хамоса, как дом Израилев постыжен был ради Вефиля, надежды своей»)? Тексты из Рас Шамры, ценный источник материалов о религиозной жизни домоисеевых семитов, показывают, что El и Bethel представляли собой взаимозаменимые имена одного и того же божества (ср. Dussaud, Les Découvertes de Ras Shamra, 2-е изд., р. 97, 111). Иначе говоря, Иаков видел во сне бога своих предков, а не какое-то местное божество. Чтобы освятить это место, он поставил бетиль, которому и поклонялись впоследствии туземцы как вполне определенному божеству, Вефилю. Монотеистическая элита, верная заповедям Моисея, вела долгую и упорную борьбу с этим «богом», и именно об этой борьбе вспоминает Иеремия. «Можно считать твердо установленным, что бог Вефиля из знаменитого рассказа о видении Иакова еще не был богом Вефилем… Но подобное смешение и отождествление могли довольно быстро произойти в сознании народной массы» (Vincent, op. cit., р. 591). Там, где Иаков согласно традиции видел лестницу ангелов и дом Божий, палестинские крестьяне видели бога Вефиля (ср. Eliade, Insula lui Euthanasius, p. 117).

Следует, однако, помнить: какого бы бога ни признавали в Вефиле местные жители, камень представлял собой лишь знак, «дом», теофанию. Божество являлось посредством камня или — в других ритуалах — должно было засвидетельствовать и освятить договор, заключенный поблизости от камня. Для низового сознания подобное «свидетельство» представляло собой воплощение божества в камне, а для элиты — преображение камня через божественное присутствие. По заключении завета между Иеговой и его народом Иисус Навин «взял большой камень и положил его там под дубом, который подле святилища Господня. И сказал Иисус своему народу: вот, камень сей будет нам свидетелем, ибо он слышал все слова Господа, которые Он говорил с нами сегодня; он да будет свидетелем против вас в последующие дни, чтобы вы не солгали пред Господом Богом вашим!» (Нав., 24, 26, 27). Бог является «свидетелем» также и в тех камнях, которые поставил «памятником» Лаван в знак своего дружеского союза с Иаковом (Быт., 31, 44). Подобным камням-свидетелям, очевидно, и поклонялись ханаанские племена, видя в них проявление божества.

Монотеистическая элита, державшаяся Моисеева закона, боролась против весьма распространенного смешения знака божественного присутствия с воплощением божества в каком-либо предмете. «Не делайте себе кумиров и изваяний и столбов не ставьте у себя, и камней с изображениями не кладите в земле вашей, чтобы кланяться перед ними» (Левит, 26, 1). А в Книге Чисел (33, 52) Бог велит Моисею уничтожить все культовые камни, которые встретит он в земле Ханаанской: «…и истребите все изображения их, и всех литых идолов их истребите, и все высоты их разорите». Перед нами не столкновение веры и идолопоклонства, но борьба между двумя разными теофаниями, двумя моментами религиозного опыта: с одной стороны — архаическая концепция, отождествлявшая бога с материей и оправдывавшая почитание любой формы и любого места, в которых являлось божество, с другой — концепция, рожденная религиозным опытом элиты, которая признавала божественное присутствие лишь в освященных местах (ковчег, храм) и определенных Моисеевых обрядах, стремясь найти подтверждение этому присутствию в собственном верующем сознании. Религиозная реформа, как это обычно и происходит, усвоила древние культовые формы и предметы, предварительно изменив их значение и религиозный смысл. В кивоте завета, где, по преданию, хранились скрижали закона, первоначально, по всей видимости, находились культовые камни, освященные божественным присутствием. Реформаторы приняли подобные объекты, включив их в рамки новой религиозной системы и придав им совершенно иной смысл (ср., например, A. Bertholet, Der Kultische Motivverschiebungen, S. 7 sq.). Вообще любая реформа стремится противостоять вырождению исконного религиозного опыта; процесс смешения знака с божеством зашел в народном сознании очень далеко, и именно для того, чтобы подобного смешения избежать, верная Моисееву закону элита истребляла знаки (кумиры, каменные изваяния, столбы и т. п.) или модифицировала их значение («кивот завета»). Это смешение вскоре проявилось в иных формах, обусловив тем самым новые реформы, иначе говоря — новые попытки возрождения исконного смысла.

81. Сакральный камень, омфал («центр мира»). — Камень, на котором уснул Иаков, был не только «домом Божиим», но также и тем местом, где посредством «лестницы ангелов» осуществлялась связь между Небом и Землей. А значит, бетиль представлял собой «середину мира» — точно так же, как Кааба в Мекке, гора Синай, точно так же, как все ритуально освященные храмы, дворцы и «центры» (п. 143). Способность «лестницы» соединять Небо и Землю обусловлена совершившейся на этом месте теофанией; явившись Иакову на бетиле, Бог одновременно обозначил то место, где он может сходить на землю, тот пункт, где трансцендентное может проникать в имманентное. Далее мы убедимся, что подобные лестницы, соединяющие Небо и Землю, не обязательно локализуются в рамках конкретной, профанной географии и что «центр мира» может ритуально освящаться во множестве географических пунктов, причем подлинность каждого из них нисколько не умаляет подлинность всех прочих.

Пока же мы ограничимся некоторыми верованиями, связанными с омфалом («пуп»), о котором Павсаний пишет (X, 16, 2): «То, что жители Дельф называют омфалом, представляет собой белый камень. Считается, что он расположен в самом центре земли; Пиндар в одной из своих од подтверждает это мнение». На эту тему опубликовано немало работ. Роде и Дж.Г. Гаррисон полагают, что первоначально омфал представлял собой надгробный камень. Варрон (De lingua latina, VII, 17) упоминает предание, согласно которому омфал был могилой Пифона, священного дельфийского змея, quem Pythonis aiunt tumulum[47]. Рошер, посвятивший этой проблеме три монографии, утверждает, что омфал с самого начала мыслился как «середина земли». Нильссон (Geschichte, р. 189), очевидно, не удовлетворен подобными интерпретациями; обе концепции — надгробного камня и «середины мира» — он склонен считать поздними представлениями, пришедшими на смену более «изначальным» верованиям.