Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 47)

73. Краткие выводы. — Итак, все метафизические и религиозные значения воды образуют в своей совокупности вполне связную и стройную систему. Водной космогонии соответствуют — на антропологическом уровне — гилогении, представление о том, что человеческий род происходит из воды. Потопу или погружению в пучину целых континентов (Атлантида) — космический феномен, повторяющийся с циклической регулярностью, — соответствует на человеческом уровне «вторая смерть» души (заупокойные возлияния, «влага», leimon подземного царства и т. д.). Но как на космологическом, так и на антропологическом уровне погружение в воду означает не окончательную, «последнюю» гибель, но лишь временное возвращение в сферу неясного и неоформленного, за которым следует новое творение, новая жизнь или новый человек (смотря по тому, с каким феноменом — космическим, биологическим или сотериологическим — имеем мы дело в данном конкретном случае). С точки зрения структуры потоп сопоставим с крещением, а заупокойные возлияния или нимфолептический восторг — с лустрацией новорожденных или ритуальными весенними купаниями, обеспечивающими здоровье и плодородие.

В какую бы религиозную систему ни входили воды, функция их всюду одна и та же: они разлагают, растворяют, упраздняют существующие формы, смывают грехи и в то же время очищают и возрождают. Их удел — предшествовать творению и поглощать его в себе; им не дано выйти за границы собственного способа бытия, иначе говоря — обнаружиться, явиться в определенных формах. Воды не могут вырваться из сферы потенциального, скрытого, непроявившегося, из области ростков и зародышей. Все, что есть форма, реализуется «над» водами и через отделение от них. Зато любая форма, отделившаяся от воды и переставшая быть потенциальной, подчиняется закону времени и жизни: она ограничивается, получает собственную историю, оказывается причастной всеобщему становлению, испытывает порчу и, в конце концов, дряхлеет и внутренне совершенно истощается — и помешать этому может лишь возрождение через периодическое погружение в водную стихию, «потоп», за которым всякий раз следует новая «космогония». Ритуальные лустрации и очищения посредством воды имеют своей целью мгновенную, «разовую» актуализацию «времени оного», in illo tempore, времени творения; это символическое повторение, воспроизведение рождения мира или «нового человека». Всякий контакт с водой, осуществляемый с религиозной целью, заключает в себе два ключевых момента космического цикла — возвращение в стихию вод и новое творение.

Глава 6. Сакральные камни: эпифании, знаки и формы

74. Кратофании камня. — Твердость, жесткость, непроницаемость и постоянство материи представляют собой для первобытного религиозного сознания особую иерофанию. Нет ничего более непосредственно очевидного и независимого в полноте своей силы, ничего более благородного и в то же время устрашающего, чем величественный утес или гордо высящаяся гранитная глыба. Камень прежде всего есть. Он всегда остается самим собой, он продолжает существовать, и что еще важнее, он бьет, поражает. Прежде чем схватить камень, чтобы бросить его в кого-то, человек сталкивается с ним — не обязательно физически, своим телом, но, по крайней мере, взглядом. Так человек обнаруживает его твердость, крепость и силу. Скала открывает ему нечто, превосходящее случайность и ненадежность человеческого удела, а именно абсолютный способ бытия. Ее прочность и неподвижность, ее размеры и даже необычные очертания не заключают в себе ничего человеческого: они свидетельствуют о присутствии того, что восхищает и наводит ужас, манит и угрожает. В ее величине и твердости, в ее форме и цвете человек находит реальность и силу, принадлежащие к миру, отличному от того профанного мира, частью которого является он сам.

Мы не беремся утверждать, поклонялись ли люди когда-либо камням именно как камням. Во всяком случае религиозное чувство первобытного человека всегда относится к чему-то иному, к тому, что камень означает и выражает. Утес или камень являются предметом благоговейного почитания потому, что они представляют, воспроизводят или напоминают нечто, потому что они приходят, попадают к нам откуда-то. И своей сакральной ценностью они обязаны исключительно этому нечто или этому откуда-то, но никогда — своему собственному существованию. Люди поклонялись камням лишь постольку, поскольку камни представляли не самих себя, а нечто иное. Они почитали камни или пользовались ими как орудиями духовного воздействия, как средоточиями энергии, особой силы, призванной защитить их самих или их мертвецов. Уже сейчас следует подчеркнуть, что большинство камней, имевших культовое значение, применялось в качестве инструментов: они служили для того, чтобы нечто получить, чего-то добиться или гарантировать обладание достигнутым. Их роль была скорее магической, нежели собственно религиозной. Наделенные благодаря своему происхождению или форме известными сакральными качествами, камни использовались, а не служили предметом поклонения.

Так, американист Дж. Имбеллони, исследовавший область распространения слова токи (которая простирается от восточных границ Меланезии до внутренних районов Северной и Южной Америки), обнаружил следующие его значения: а) боевое оружие из камня; топор; в более широком смысле — любой каменный инструмент; б) знак отличия, высокого сана; символ власти; в) лицо, которое обладает властью или осуществляет ее по праву наследства или через избрание; г) ритуальный объект (Les noms des haches lithiques, p. 333). Рядом с местами погребений, чтобы обеспечить их неприкосновенность, в эпоху неолита ставили «стражей могил» (Octobon, Statues-menhirs, p. 562). Сходную роль, очевидно, играли и менгиры: менгир из Маз д’Азаиса установлен вертикально над могилой (ibid.). Камень защищал от животных и воров, а главное — хранил от смерти, ибо, подобно неподверженному порче камню, душа покойника должна была сохраняться до бесконечности, не распадаясь (эту интерпретацию подтверждает фаллическая символика доисторических надгробных камней: фаллос служил символом жизни, силы, длительности).

75. Надгробные мегалиты. — У гондов, одного из дравидских племен, наиболее глубоко проникших во внутренние районы Центральной Индии, существует следующий обычай: через четыре дня после погребения сын или наследник умершего должен установить рядом с могилой огромный камень, достигающий иногда трех метров в высоту. Транспортировка этого камня, который часто приходится доставлять издалека, требует немалых усилий и расходов, а потому в большинстве случаев сооружение памятника надолго откладывается, а порой и вовсе не происходит (W.H. Schoobert, The aboriginal tribes of the central Provinces, в кн. Census of India, 1931, I (III в.), p. 85; W.V. Grigson, The Maria Gonds of Bastar, London, 1938, p. 274 sq.).

Английский антрополог Хаттон полагает, что эти надгробные мегалитические памятники (часто встречающиеся у первобытных племен Индии) имеют своей целью «прикрепить» душу покойника к определенному месту, устроить для души временное жилище, которое удерживало бы ее поблизости от живых и, позволяя ей благотворно влиять на плодородие полей посредством сил, свойственных ее духовной природе, в то же время помешало бы ей блуждать и становиться для человека опасной. Эту интерпретацию подтверждают недавние исследования В. Копперса, посвященные самым архаическим племенам Центральной Индии — бхилам, корку, мунда и гондам. Оставляя в стороне выводы Копперса[46] относительно истории каменных надгробных памятников Центральной Индии, следует обратить внимание на следующие моменты: а) все эти памятники связаны с культом умерших и имеют своей целью упокоение душ мертвецов; б) с морфологической точки зрения их можно назвать европейскими доисторическими мегалитами и менгирами; в) располагаются они не непосредственно над могилами и даже не рядом с ними, но на довольно значительном расстоянии; г) тем не менее, если речь идет о внезапной или насильственной смерти (молния, змея, тигр), памятник сооружается на том самом месте, где произошло несчастье (Koppers, Monuments to the dead, p. 134, 151, 188, 189, 197).

Последний случай открывает нам исконный смысл каменных надгробных памятников, ибо насильственная смерть оставляет душу мятущейся, беспокойной и озлобленной. Если смерть наступает внезапно, то душа умершего, как предполагается, склонна влачить остатки «нормальной» жизни рядом с тем коллективом, от которого она отделилась. У гондов, например, принято складывать камни на том месте, где кто-то погиб от удара молнии, из-за нападения тигра, змеи (Koppers, р. 188); ради упокоения души усопшего каждый прохожий прибавляет к этой груде свой камень (подобный обычай до сих пор сохраняется в некоторых европейских странах, например, во Франции, ср. п. 76). Наконец, в некоторых районах (например, у дравидских гондов) освящение надгробных памятников сопровождается эротическими ритуалами, — подобно тому, как это всякий раз происходит при поминовении усопших в аграрных обществах. У бхилов памятники сооружаются только тем, кто погиб насильственной смертью, либо вождям, магам и воинам, ради упокоения души людей «сильных», — одним словом, тех людей, которые являлись носителями «силы» при жизни, или же приобрели ее вследствие своей «насильственной смерти».