Мираниса – Полночные сказки Итаки (страница 2)

Тогда он в первый раз за одиннадцать лет нарушил обет – не вернул туфлю на место.

Единственная, помимо мастерской и детской, комната Хриса тускло освещалась в любое время дня. Это была уникальная обитель – скита, открывающая истину земного мира через единственное прямоугольное, но непростительно узкое оконце. Какой-нибудь гений мог бы здесь написать роман, но Хрису было достаточно лицезреть обувь проходящих мимо него людей. Разные туфли он видел, лица – никогда. А потому приобрёл странную привычку угадывать владельца по его обуви. Каблучки – у любительницы сшить наряд у модисток, туфли с острым носком – у клерка, сандалии – у ребёнка.

Но в тот вечер Хрис по-особенному устал, а потому даже не подошёл к телевизору. Он, открыв форточку, направился прямиком в комнату Грессы и с силой толкнул дверь, вдыхая полной грудью затхлый аромат детской смерти. Будто по наущению волшебства, в ответ хозяину встрепенулась лошадка-качалка, опустив морду, и Хрис, спохватившись, нырнул в комнату и плотно закрыл за собой дверь. Нельзя, чтобы запах гибели и лекарств покидал эту обитель. Несчастный хозяин не допускал и мысли, что заполонивший детскую аромат уже давно не принадлежал Грессе. А потревожить его этим открытием было некому.

Измученный мастер, сняв очки, остановил коня и направился к стеллажу. У одинокой туфельки-письма он вдруг качнулся и сжал кулак, только лишь сейчас припомнив, что вторую он оставил в мастерской. Он уже было развернулся обратно, как ноги его вдруг подкосились, и слепые глаза углядели в вязкой мгле сумерек нечто невероятное. Одинокая туфля на верхней полке внезапным пылом раскрыла свою горловину, разрывая аккуратные швы по краям. Рот её становился всё шире и шире, пока – не менее неожиданно – сзади не раскрылась дверь, впуская неудержимый порыв сквозняка, вырвавшегося откуда-то из-под порога. Заветные надписи взлетели с гладких боковин, бумажные крылья встрепенулись, и тело хозяина повёл неистовый ветер, толкнув прямиком в необъятную пасть туфли.

Хрис истошно вскрикнул и выронил очки, ныряя в обувь и погружаясь во мрак. Молниеносно тот озарился мистерией самых невообразимых узоров и углов. Вокруг падающего Хриса вдруг выросли лимбы и принялись танцевать вокруг него кадриль – приглядевшись, горемыка и вправду разглядел у тех пышные юбки! Однако следом муслин под ними неожиданно вырос и возымел углы, превратившись в прямые треугольники, развернувшиеся до настоящих пирамид самых необычайных оттенков. А чуть погодя и те вдруг сложились в квадраты и закружились вокруг Хриса хоралом детского смеха, собирая вокруг себя тысячи соцветий блуждающих звёзд.

Он наблюдал за всем этим исступлённо, даже с некоторым страхом, позабыв вконец, что увяз в туфлю и упал в никуда. Но тело его вдруг заломило, и гулким ударом приняла в свои объятия туловище Хриса мягкая трава. Больно не было. А вот поразительно – вполне.

Не сразу емуподняться. Он огляделся. Вокруг раскинулась прогалина, с одного края которой плескалось безмятежное море, а с другого крепла непроглядная пуща. Казались они совсем близко, но чем ретивее Хрис силился добраться до одного края поляны, тем сильнее та растягивалась под его ногами. Запрокинув голову, он не углядел ни нору, ни проход, откуда мог свалиться – покоем над макушкой его развернулся небесный купол. И каждое белёсое облачко, пропуская сквозь себя солнечные лучи, приобретало выразительные формыкроликов. От лазурного небосклона доносился пряный аромат помады, – сапожник даже подивился тому, как смог учуять это, – а от земли едва заметно разило терпким букетом только скрученной махорки. Хрис нахмурился, оглядев траву. Проросла земля высоким бурьяном, целиком поглощая слишкоммаленькие стопы. Тогда-то Хрис догадался, что это вдруг уменьшились его ноги, как и туловище с руками, и головой; глаза его вновь стали зрячими, а на кистях вылепились прямые пухлые пальчики.

Испуганный Хрис подпрыгнул на месте, а затем вновь рванул к морю. Прогалина оказалась гораздо просторнее, чем казалась. А когда он почти достиг её края, то внезапно раздалось позади разудалое ржание коней. Обернувшись, Хрис обнаружил позади себя приближающуюся дюжину жеребят, и примечательным ему показалось то, что каждая из лошадей была обута в коньки с деревянными лезвиями.

"Разве такое может быть?" – судорожным залпом раздалось в голове у Хриса, когда он поднял голову.

Скакуныбыли одеты в сёдлас вожжами и шорами. От тонких шеек некоторых тянулись оглобли к маленьким санкам. И в тех, как и на самих жеребятах, восседали гордого вида ездоки. Суровые, чумазые, с взлохмаченными волосами и густой россыпью веснушек, что распустились под нежным греющим солнцем. Это была ватага босых ребятишек, что заигралась во дворе до самых сумерек в разбойников. И каждого из них украшали одинаковые героические ордена – разбитые зелёныеколенки. Хрис бездумно хотел назвать их повелителями шмелей, но сдержался.

Вперёд всей колоннады всадников выступил вперёд мальчишка – самый рослый и загорелый. По стати и не по-детски смышлёному лицу Хрис отличил в нём лидера. Тот хмуро оглядел гостя и произнёс надтреснутым голосом:

– Ты кто?

– Хрис. А вы кто такие?

Из-за плеча вожака выросла фигура мальчишки с дебелыми плечами и округлым лицом. Он показался Хрису бледнее остальных. Тоненьким – будто фистулою – голоском наездник с полотняным лицом объявил:

– Здесь нельзя называться своими именами. Придумай другое.

– Но у меня нет другого имени, – насупился Хрис.

– Так его и не должно быть, – невозмутимо выдал вожак. – Вот я, например, Зверобой. А это, – он кивнул в сторону бледного друга, – Моби Дик.

Хрис заметно смутился, и рука его невольно потянулась к лицу, чтобы – по привычке – водрузить очки обратно на нос. Лишь в последний момент он одёрнулся, вспомнив, что где-то их выронил. Тогда, набравшись смелости, он запротестовал:

– Это вовсе не выдуманные имена. Вы просто взяли их из книжек.

– А вот и неправда! – вскричал Зверобой. – Я прозвал себя так, потому что умел в охоте и совершил уйму подвигов. А его зовут Моби Диком, потому что он очень белый и очень толстый.

– Я не толстый! У меня просто кожа плотная, – Моби Дик в ярости плюнул через плечо и, спешившись с коня, направился к Хрису. – Ты как здесь очутился?

– Не знаю, – рассеянно ответил Хрис. – Кажется, я упал.

– Зачем? – с умным видом спросил Моби Дик.

– Нечаянно качнулся и упал…

– Почему?

– Мне показалось, что я упал в туфлю.

– Но для чего?

– Да не знаю я!

– Ладно, для тугих, – вставил Зверобой, – переиначим вопрос. С какой целью?

Внезапно за всей ватагой раздалось решительно:

– Эй! Хватит донимать его.

Толпа расступилась. Всадники послушно потянули за вожжи, пропуская вперёд девочку. Хрис замер, поймав взглядом её золотистые пряди и округлое лицо. Дивчина оказалась долговязой, худощавой, лет двенадцати, с особым искрящимся взглядом и удивительно покатыми плечами. Она единственная из всего сборища оказалась обута в тугие фаянсовые башмачки. На её сухом тельце висела майка и комбинезон из вискозы, крепко перетянутый разноцветным кушаком. На секунду пришлому даже показалось, что это были колготки.

У Хриса спёрло дыхание само собой, от испуга он отступил и пристально оглядел незнакомку. Если бы его Гресс дожила до своего двенадцатилетия, то она непременно выглядела бы так: с мягким контуром щёк, высоким лбом и глубоко залёгшейсиневой в глазах.

– А ты, – девчонка обратилась к нему, – лучше не виляй. Тебе имя придумать нужно, иначе мы сами его придумаем.

– Какое-нибудь дурацкое, – прыснул от смеха Моби Дик.

– Да! Прямо как у тебя! – взорвался хохотом Зверобой. Моби Дик тотчас перестал изгаляться и понурил голову.

– А как тебя зовут? – обратился Хрис к девочке.

– Астинома, – угрюмо ответила она, а затем неловко добавила: – Я получила это имя, но не могу вспомнить где.

Хрис задумался. В какой-то особливо ясный миг ему пришла мысль, что вокруг засело крепкое марево, и всё это ему снится. Однако, с силой ущипнув себя за предплечье, он благополучно отложил эту идею в сторону. Тогда где же он очутился? Почему сердце его затаилось в смутном чувстве при виде Астиномы? И как же ему, в конце концов, выбраться отсюда?

– Я ищу путь домой, – пробормотал Хрис.

– И где же твой дом? – полюбопытствовала Астинома.

Хрис ответил не сразу. Стиснул ровные пальчики, вспомнил их былую – или грядущую – узловатость, а затем пристально осмотрел собравшуюся ватагу.

– В Итаке. Мне нужно на Итаку, – задумчиво заявил он, но заметив, как ребятишки стали по одному расходиться, поспешно выпалил: – Нет, не так! Я должен вернуть домой одного дорогого мне человека.

– Мы спросили, как тебя зовут, а не зачем ты здесь, – усмехнулся Зверобой.

– Подожди! Не мешай ему, – пожурила того Астинома. Затем голос её смягчился, и она шагнула ближе к Хрису. – Как нам звать тебя?

– Я Одиссей, – представился гость.

Астинома пытливо осмотрела Одиссея, а после тонкие губки её растянулись в улыбке. Одиссей подивился тому, как вдруг оказался с ней одного роста.

Его Астинома, разумеется, выросла, окрепла, но не утеряла детскую нежность в глазах и лице. Да и он, очевидно, вдруг уменьшился. Но с чего бы?

"Я умер. И это чистилище", – резюмировал Хрис в голове.