Мираниса – Именем царя, знаменем царицы (страница 9)
[4] «не уплаченная часть сбора»
[5] устар. «заговор»
[6] устар. «массовое увлечение»
[7] старин. «как»
[8] устар. «участок, засеиваемый репой»
[9] устар. «бедро; ляжка»
[10] «польское дворянство»
[11] «союз гос-в, возглавляемый одним монархом»
[12] «место соединения таза и позвоночника»
[13] «фальшиво слащавый»
[14] устар. «земля»
[15] «тюремная камера»
[16] старин. «кричать»
[17] устар. «лучше»
[18] «деревянная полуоткрытая беседка»
[19] «кубок для богослужения»
[20] старин. «длина руки от плеча до кончиков пальцев – 0,7112 м.»
[21] устар. «время; пора»
[22] «менструация»
[23] «древесная смола»
[24] «ворон»
[25] устар. «ворожея»
[26] старин. «если»
[27] устар. «зачем; почему»
[28] старин. «тот»
[29] устар. «монах»
[30] устар. «ладонь; рука»
[31] устар. «красивый; яркий»
[32] «верста»
[33] «артиллеристы»
[34] устар. «шея»
[35] «часть стопы от щиколотки до пальцев ног»
[36] устар. «веки»
[37] «стастолюбивый демон»
[38] устар. «то есть»
[39] устар. «воспитательницы»
[40] устар. «маленький лесок»
[41] старин. «большой палец руки»
[42] «свисающий край крыши»
[43] устар. «кровь»
[44] устар. «гарь»
[45] старин. «пир»
[46] «роком»
[47] «рык; рёв»
II
Кости Дмитрия Ивановича ныли. Они свербили изнутри, крепли и расширялись, протыкая жилы и мускулы, натягивали на себе кожу – человеческую, бледную,– пока та от натуги не закоробилась и не лопнула. Ланиты его впалые обдало жаром, и Дмитрий отчётливо ощутил, как из растопыренных уст его выступили клыки, и рот наполнился опухшим, едва ворочающимся языком.
Он неумело схватился за края оборванной кожи и попытался натянуть её обратно на лицо, но у него не вышло. Покров его до того мучительно воспламенился, что Дмитрию сделалось совсем невыносимо, и он в агонии накрыл себя тяжёлым одеялом из перкали. Что угодно – лишь бы от ослепляющего солнечного света скрыться.
Когда бахрома покрыла его лик, а над веждами наконец раскинулся мрак, то одеяло вдруг сдёрнула чья-то десница, и взопревший Дмитрий обнаружил над собой обнажённую Марину. Красота её тотчас поразила вельзевела. Словно очарованный, он наблюдал за её бледным округлым лицом и высоким лбом. Женские губы оказались неполными и не сухими, покрытыми винной лиловостью; аккуратный нос артачился в кончике кверху. А глаза Марины – до чего же очаровывающими оказались её глаза. Под сенью густой поросли ресниц, в обрамлении золочённого обруча – глядели они на Дмитрия злобно, кровожадно, соблазнительно. Чёрные волосы её, удивительно короткие, вихрами ложились на плечи, оголяя прорези ключиц и румяные перси[1]. Вельзевел нетерпеливо облизнулся и уже было потянулся к ведьме, как столь же внезапно она коснулась его лба, повалив обратно в постель. Сколь нежно девичья десница[2]ласкала лицо, столь жадно шуйца[3]блуждала по могучему телу вельзевела. И тогда, под ощутимым холодком её ловких пальцев, Дмитрий ощутил, как снова зарос человеческой кожей; как кости его обратно вылепились на приемлемый лад, а кровать перестала трещать под внушительным весом.
Он поднял на Марину свои человеческие несчастные глаза. Она улыбалась ему. Загадочно, лукаво. И тогда Дмитрий вцепился в её длани[4], потянул вниз и, перевернувшись, повалил под собственное туловище. В нос ударил нежный аромат примулы, и дрожащими перстами царевич провёл по белоснежной ведьмовской коже. Вслед за кончиком его перста, на шее Марины раструбом выступили тонкие сиреневые жилки, гладкие, но отчётливо заметные. Одна из них слегка приподнялась над кожей и дрогнула под заскорузлым пальцем Дмитрия, и он содрогнулся вслед за ней. Пальцами проследил по едва заметной пульсации до самой шеи Марины, и в истоме ему нестерпимо скрутило брюхо. Он зарычал от отчаяния, заглянув в умопомрачительные глаза Марины – до того сильно он вдруг стал одержим ею. Приворот? Любовь? Нет, за этим чувством пряталось нечто сильнее, нечто страшнее.
Вельзевелу захотелось слиться с Мариной, вобрать её хрупкое тельце в себя, запереть девицу под своими рёбрами. Дмитрий возжелал, чтобы ворожея была как можно ближе к его сердцу. До того невыносимо, что он раскрыл крепкие челюсти над белоснежной шеей и прокусил пульсирующую жилку Марины. А следом и вовсе съел её.
Вздрогнув, Дмитрий Иванович распахнул потяжелевшие вежды и выпрямился. Тело его тотчас надломило в потугах, и он невольно поморщился. Очутился царевич в кровати, в гостевой спальне, которую намедни предоставил гостю в распоряжение Юрий Мнишек. Дмитрий, осмотрев себя, обнаружил несколько синяков и порезов на теле, но ни им, ни ноющей привычной боли не придал никакого значения. Зато он сразу приметил едкий металлический привкус во рту, и, коснувшись пальцами уст, обнаружил кровь. Нижнюю губу он сгрыз до плоти, да и язык его кровоточил, с трудом ворочаясь в припухшем рту.
Паче засвербело под кожей, когда Дмитрий, всполошившись, поднялся и начал рассматривать постель. Кое-где на подушке приметились алые пятна, а на простынях повсюду блестели плотные волотки. Протерев рукавом подрясника рот, он наспех похватал щетинки и повыкидывал их в окно. Затем перевернул подушку, схватил одеяло и принялся всколыхивать его в тщетных попытках вытравить из комнаты душный запах гари. Всё это время он не переставал думать о Марине, жадно хватая в памяти образы ведьмовской красоты. От мыслей о ней пуще ломило тело, но Дмитрий оказался не прочь этой боли.
Когда он наконец надел сутану, пригладил волосы и уже было пожаловал в кулуар, то обнаружил на табурете у секретера горшок, наполненный водой, и медный таз. Кто-то навестил его, был в комнате, и в каком непотребстве этот кто-то застал царевича Дмитрия? Да и был ли гость в то время в комнате вообще?
Дмитрий, задумавшись, закусил нижнюю губу и снова поморщился. А когда он всё-таки умылся, то достал из выдвижной полки нательный крест и надел его. Затем пожаловал на волю.
Удивительным покоем растянулись пыльные кулуары усадьбы Мнишека. Сквозь маленькие оконца с впечатляющим упорством в комнаты проникал вяжущий солнечный свет. Он обволакивал все предметы в помещении, отчего тени под ними густились червоточиной. В этом контрасте весь дом наполнился каким-то дремлющим сказочным духом. В центре усадьбы же, ближе к парадным дверям, тот вдруг ожил, вбирая в себя цветения примулы, что примостилась в невысоких горшках в тамбуре. Дмитрий замер возле дверей, потянув носом воздух, и ужасом в его памяти ожили обрывки о минувшей ночи. Он прятался на кладбище, у церкви. Рос ли там первоцвет? Почему оказался знаком его аромат?
– Sic semper tyrannis [лат. так всегда случается с тиранами], – задорно раздалось за спиной у царевича, и тот, обернувшись, обнаружил приближающуюся фигуру хозяина. – Мне уже не терпится бросить это в лицо Годунову!
Румяный, блестящий от пота, с сальными брылами на лице, Юрий ликующе вскинул руки и крепко стиснул Дмитрия в своих влажных ладонях. Волосы старосты уже обстоятельно тронула седина, лишь бородка и усы сияли мутным кофейным оттенком – нафабрены, видимо, были. Нежный пушок на его высоком взопревшем лбу встрепенулся, и Дмитрий невольно представил, как в дорогом сукне и юфтевых начищенных до блеска сапогах теснится неуклюжий боров. Кольни его в бочок, и тотчас кулуар заполнится льстивостью и жиром.
– Надеюсь, мой гость хорошо отоспал? Впереди нас ждут свершения!
– Viam supervadet videos – дорогу осилит идущий, – холодно ответил Дмитрий. – Ничего не остановит меня на пути в Москву. И я всегда забираю своё, сударь, – неважно, кому оно принадлежит: Годунову или самому Лазарю. Помните об этом.
– Добро… – довольно протянул Юрий, но тотчас перекрестился. – И всё же о святых негоже так.
– Так, наоборот, я с большим почтением про Лазаря. А Годунов, – Дмитрий понизил голос, – свои изречения вам придётся удержать, потому как на его счёт у меня имеются свои планы.
Юрий прищурился и оценивающим взором окинул уставшего чернеца. Дмитрий тотчас стушевался и вяло улыбнулся – чтобы снова выдать простака в сутане. Твёрдость ему представится случай показать позже.
– И всё же, Дмитрий Иванович, ночью так было тихо. Нормально ли вы отоспали? – с беспокойством поинтересовался Юрий, проведя пальцем по всклокоченным усищам.
Дмитрий догадался, что Юрий к нему заглядывал. И вполне возможно, что заглядывал в отсутствие гостя. Царевич нетерпеливо прочистил горло. Ему вдруг сделалось невыносимо тесно в сутане.
– Я выходил на прогулку.