Мираниса – Именем царя, знаменем царицы (страница 10)

– Челядь вас не видела.

– А вы приставили её следить за мной?

– Отчего вы так? – буркнул староста. – Я слуг послал, и дочь свою, Марину, и сам был на стрёме, яко вдруг вам понадобится что-нибудь.

– Из моего окна церквушку видно. Маленькая такая, на севере.

– Знаем-знаем, так ведь она одна на весь уезд. Только вот зачем вам ночью в церковь ходить? – спросил Юрий и тише добавил: – Так ещё и спьяну.

Дмитрий почувствовал, как ланиты его кольнул румянец, но тут же взял себя в руки и нахмурился. Взгляд лазоревых глаз вновь упал на горшки с примулой.

– Мне нужен церковный писарь, – наконец заявил он. – Хочу приобрести Четьи-Минеи [сборник житийных историй и притч] для матушки, когда с ней увижусь.

Выпученные глаза Юрия пуще выкатились, и в изумлении тонкие бровки поползли к морщинам на лбу. Оплывшая ладонь дрогнула и потянулась ко губам.

– Ваша матушка?

– Организуем. Всё организуем, уважаемый.Дмитрий искоса поглядел на хозяина, и старик сразу же себя одёрнул и кивнул.

– Мне не нужен потрёпанный требник. А красивая книга с резным переплётом, – отчеканил Дмитрий, когда Юрий повёл его в сторону обедни.

– Непременно, Дмитрий Иванович, всё в лучшем виде да непременно! И страницы у неё из бумаги сделаем, из которых хартии собирают. Я же чего удивился – не тому, что матушка у вас есть, а тому, что набожная. Набожная – это хорошо. Вот у Марины матушка тоже набожная была, вот, хотите, верьте, хотите – нет! Душу мою зановитую[5]браком спасла. И Маринка моя такая же, святая, честно слово! Потому-то и в девках ходит до сих пор.

– Потому вы её отправили за мной ночью следить?

– Следить? – обиделся староста. – Я вас, Дмитрий Иванович, разумеется, уважаю, но больно вы сегодня резки со мной. Покамест это ещё мой дом. Мою Мариночку я люблю и в обиду никому не дам. Чистая она, природу любит и Бога, да непонятно, кого больше. Бог ведь в природе – и есть Он, да? А природа – так это дело Его рук, да только. Вы поглядите на цветочки эти, любит Марина примулы у нас везде сажать: в доме и в саду. – Юрий запыхался, до того быстро тараторил. Но стоило Дмитрию раскрыть рот, как хозяин вскинул ладонь и, не дав тому заговорить, продолжил: – А сейчас пойдёмте кушать. Час ещё ранний, но я как знал, что вы до полудни не дремлете, и выказал слугам накрывать с рассветом. Не желаете ли водочки с утра отведать?

– Отчего же? Очень желаю.

Юрий вновь прищурился одним глазом, и вторил ему единственный уголок рта, с упрёком задравшийся кверху. Дмитрий снова потупился, когда понял, что сказал лишнего.

– Похмеляться – так это у нас свято, – заговорщически шепнул воевода.

– А Вар уже поднялся? – вдруг опомнился царевич. – Я не заглядывал к нему.

– Нет. Ещё отсыпается. Он много раз в ночи вставал молиться. Но мы его к обеду, думаю, разбудим.

Юрий завёл гостя в обедню, и тут же лицо Дмитрия окутало ароматом печи. Стол ломился на яств, ничем не уступающих вчерашнему ужину. Было очень много свинины – во всех частях и формах, а ещё запеченные с редькой сухие петухи. В горшках плотным паром стыла каша из полбы, в мисках застывали харчи, но главное, в штофе поблёскивала хрусталём водка.

– А князь где? – спросил Дмитрий.

– И он отсыпается. Без мольбы.

Князь вновь учуял металлический привкус во рту, и брюхо ему скрутило от голода. Взгляд засквозил по прикрытой блюдцами скатерти и остановился на ложке. Дмитрий, углядев своё отражение, в ужасе отвернулся и прикрыл руками лицо.

– Похмелье, а? – протянул Юрий. – Меня вот мутит до сих пор.

– Кажется, давеча клялся я, что сдохну, если ещё раз выпью, – задумчиво молвил Дмитрий.

– И что же вы, опять будете?

– Не сдох же, – и тут же растерянно добавил деланым набожным голоском: – Аки Господь решил.

Дмитрий, перекрестившись, тут же принялся в суматохе размышлять, как бы вытравить из обедни хозяина, дабы приборы заговорить с зеркалами и кивотом. Он положил кисть на руку воеводы и тихим, покорным голосом заговорил:

– Вы простите меня, Юрий Николаевич, бесы во мне. Вот и не могу всё никак успокоится, тошно от самого себя.

Юрий заметно смутился, с тревогой заглядывая царевичу в лицо.

– Мало вёл вчера себя по-свински, так и теперь сам не свой.

– Так это от похмелья.

– Нет, это от зла внутри. Горестно мне! Ох, как горестно. – Дмитрий схватился за нательный крест и с силой сжал его. – Это большое испытание для всех нас: захват Москвы, расправа над Годуновым. Даже каждая крошка на этом столе для нас окажется непосильной тягостью, ибо за каждую душу отвечать придётся.

– Я так понимаю, водку велю убрать? – угрюмо заметил воевода.

– Убирайте. И сами, прошу, оставьте меня на минуту. Помолиться нужно.

Мнишек нерешительно кивнул, сам молча взял деревянный поднос со штофом и со скорбным видом двинулся к выходу. Лишь в проёме он уныло обернулся и бросил через плечо:

– Как говорил Цицерон: errare humanun est. Ошибаться – человеческая сущность. Помните об этом.

– Это не слова Цицерона.

Юрий покраснел и развернулся. Дмитрий от нетерпения стиснул кулаки и шагнул навстречу воеводе, дабы отвести его от стола.

– И всё же, нарочитая святость, как по мне, признак исключительного высокомерия, – резюмировал хозяин.

– Высокомерие наиболее проявляется в моменте, когда человек начинает быть убеждённым, что может судить окружающих.

– Ему самому подвержены подобные вам намного больше, чем хвастуны вроде меня. Вы ведь наверняка замечали этих многодетных мамочек, святых матрон, с покрытыми волосами и дьявольским взором. Чресла их исторгли из себя не одну душу, перстями вскормили они целый легион. И именно в этой чистоте дьявол и находил вместилище для своего семени. Они считают, что чище других, а потому – лучше.

– Опять-таки, ибо осуждают прочих.

– Или ксёндз какой, аже ходит в одном подряснике двадцать лет и смотрит искоса на богачей, с ненавистью. Кто же из нас более высокомерен: плутократ, знающий о своём грехе и принимающий его, что просто зараделся от жизни и ликует; али священничек, всё время упрекающий себя в грехах, – ведь он убеждён, что достоин быть настолько чистым, что может не совершать их вовсе. Не это ли высокомерие?

Юрий, впечатлённый собственной бравадой, усмехнулся сам себе под нос и развернулся на каблуках к выходу.

– Настолько самодоволен, что всегда благодарит Господа, но никогда не просит, – буркнул Дмитрий, а затем полюбопытствовал: – А вы знаете, как заканчивается данная сентенция?

– Разумеется. Исконно сие изречение звучало так: ошибаться – человеческая сущность, но упорствовать в своих ошибках – глупость, – гордо объявил Юрий, но заметив, как скривились губы Дмитрия, нахмурился. – Не так, что ли? Так подскажите, аки правильно.

– Ошибаться – человеческая сущность, а прощать – божественная.

– И кто это сказал, если не Цицерон? – с наигранной угодливостью спросил Юрий.

– Я.

Растопыренные уста воеводы на мгновение слились в тонкую линию, однако следом задрожали, пока, наконец, не растянулись в хитрой улыбке.

– Да вы чертовщина в сутане! И крест нательный вам к лицу. Кажись, сам окажетесь для меня испытанием.

Дмитрий мирно улыбнулся, как вдруг усадьба озарилась пронзительным девичьим криком. На мгновение мужи замерли на месте, но тотчас царевич устремился к дверям, и Юрий, вернув поднос на стол, поспешил за ним.

Кричали за флигельком. У амбара. Дмитрий узнал неказистую маленькую камеристку, что давеча пряталась с Мариной за окном. Её детское тельце спряталось за плетнем у конюшни, побагровевшее лицо взмокло от слёз. Вокруг неё собралась маленькая ватага из слуг, двое конюших пытались её оттащить.

– Горе нам! Съели моего козла! – закричала служанка. – Всё мы с голоду помрём теперь.

– Заткнись, Катька! – рассвирепел Юрий и, подойдя ближе, толкнул служанку каблуком в грудь. Она повалилась на спину и тише заплакала. – Что здесь происходит?!

Из толпы высунулся долговязый конюший с непропорционально длинным туловищем и короткими кривыми ногами. Он махнул в сторону Кати.

– Кто-то ночью проник в овчарню и задрал козла.

Воевода на минуту замолк и рассерженно оглядел всю челядь. Затем он замахнулся на Катю, что вздрогнула и сжалась вся в комок.

– Как это задрали?! А вы куда смотрели?

– Мы никого не слышали, – рассеянно ответил конюший.

Дмитрий пристально оглядел кровавое пятно за Катенькой. Сквозь чёрную шерсть загадочно блестели вывернутые кишки и мясо. Голова у козла отсоединилась от туловища и валялась где-то в стороне. И тут царевич вспомнил, как проснулся с окровавленным ртом утром и невольно вздрогнул. Неужели этого козла он задрал ночью?

Юрий топнул ногой.

– А ты что ревёшь, дура?

– Так это же мой козёл был! Последнего вам отдали, а кто вернёт теперь нам его? Мне и мамаше больной! Она и без того от голода пухнет.