Мираниса – Именем царя, знаменем царицы (страница 12)

– Не ксёндз я! Я даже не знаю, что это значит! – Дмитрий в ярости замахнулся и кивнул в сторону выхода. – А теперь убирайся, пока тебя не собрали в ведро вместе с козлом этим.

Ключница мертвецки уронила руки вдоль дебелого туловища, но остервенелый взгляд на Катеньку всё же бросила, прежде чем потопать нехотя к выходу. Дмитрий её внимательно проводил и даже наказал вдогонку пойти покаяться. А когда в хлеве остался наедине с камеристкой, то заметил, как сильно дрожало её худощавое тельце. Она вся сжалась, когда царевич подошёл ближе.

– Это не мой козёл, – пролепетала Агнешка.

– Я знаю. А лгуньей назвал старуху, потому как она на дерзость твою клеветала. – Дмитрий шагнул совсем близко к робкой камеристке, отчего та сжала плечи и зажмурилась. Тогда он поднял её лицо за подбородок и под сенью дырявой крыши наконец рассмотрел появившийся синяк на щеке. – Пан Мнишек от меня не отходил после случившегося. Кто тебя так?

– Упала.

– Не ври. Почему конюшие не убирают тушу? Или хотя бы стремянные, – царевич отпустил Катю и осмотрел козла, задумавшись. – Всех конюших, коих я видел вчера, – аже вольные они? Работают за наклад? Я не видел здесь ни верховых, ни казачков, ни мажордома. Только посудомоек.

– Все они здесь…

– А лакей вчерашний вдруг оказался стольником, как бы низко он чепец на лицо не натягивал. Я узнал его.

Агнешка присела на колени, уткнувшись в окровавленное ведро, дабы не встречаться с проницательным взглядом царевича. Персты её задрожали с новой силой, и она даже в ужасе вскрикнула, когда Дмитрий схватил девчонку за руку.

– Марина тебя ударила, да?

Агнешка развернула серые уста и судорожно шевельнула ими, да только звука Дмитрий не услышал. А когда он стиснул девичьи персты с новой силой, камеристка едва слышно пролепетала:

– Отпустите, пожалуйста.

– За что она тебя ударила? Или за каждого козла тебя бьёт?

"Или с ним колдовала!" – снова раздалось у него в голове.

Когда Агнешка заплакала с новой силой, Дмитрий вдруг опомнился и отпустил её. Заметил он, как потемнели тонкие пальчики, а на двух из них даже выступила свежая кровь. Лишь тогда гость обнаружил, что схватил служанку той же рукой, которой удерживал крест. И снова мозолистую ладонь обдало жаром. В отчаянии Дмитрий выпрямился и, пригладив волосы, попытался унять трепещущее дыхание.

– Я твоего козла сгубил, – порывисто отпустил он и протянул Кате крест. – На, забери его. Забери у меня его немедленно! Вот и душит он меня, потому как не мой он теперь с ночи. Забери! – Дмитрий с силой протянул нательный крест Кате, но та замахала руками и даже от неожиданности упала. – Не глупи! За него получишь целое стадо таких же паршивых козлов, купишь дом матери, найдёшь лекаря столичного.

– Не нужно оно мне!

– Я расписку дам, что добровольно отдал тебе крест. Хочешь, вексель выпишу? – не уступал Дмитрий. – Это если кто упрекнёт, что украла.

– Не нужно, прошу! Просто дайте мне убрать тушу и всё!

– Забери, я приказываю! Не будь дурой, – возмутился гость, когда Агнешка снова отпрыгнула от креста. – Почему не хочешь?

– Так мой козёл не стоил и камня одного на кресте этом. Нечестной сделка будет.

Дмитрий оробел на такое заявление и вновь поймал себя на мысли, что повёл себя, точно одичавший. А всё это тесная сутана выдавала в нём зверя. Он присел возле Кати и заглянул ей в лицо.

– И что, только поэтому его брать не хочешь?

Агнешка кивнула и шмыгнула носом. Дмитрий отступил.

– А что с матерью твоей?

– Хворала она. Болезнь прошла. По матушке моей прошла.

– Это я понял, но чем?

– Оспой. Она вся в буграх, ни глаз, ни рта не видно. Ничего не видит, не ходит. Лежит в постели и никак не умрёт.

– А лекаря к ней водили?

– Пан Мнишек обещал, – устало ответила Агнешка и протёрла окровавленным кулаком лицо. – Лет пять назад.

– А хозяйская дочь?

– Она настойки варит. С молоком мамаша любила их пить. Боль проходит, временами от них маменька даже в себя приходит. – Агнешка приподнялась и не думая схватила Дмитрия за рукав. – Вы не думайте: то, что она лупит меня временами, вовсе не означает, что она злая. Как сударыня меня пестовала[7]– я такого ни от кого другого не видела. – Камеристка, чуть помолчав, решительно кивнула и шепнула гостю: – Забрать её отсюда нужно. Забрать до того, как братья вернутся.

– А покуда останется, тогда что? – удивился Дмитрий.

Камеристка сразу присмирела и, неуверенно кивнув себе под нос, уселась на колени и принялась соскребать козлиные потроха. Царевич столь резкой перемене лишь подивился, да когда зной пуще одолел его в овчарне, поспешил наружу.

Тело его всё сильнее раздавалось в тисках хитона, да в голове отчётливее разносилась мысль: "Заберу. Непременно заберу Марину".

В церковь ноги Дмитрия по разумению пагубного самочувствия не понесли. Да и стоило ли царевичу интересоваться, кто поскоблил церковные стены, если он знал виновника наверно? А быть может, резкая перемена в планах оказалась связана с Мариной – Дмитрия влекло к ней физически, ему нестерпимо хотелось уединиться где-то с ней рядышком, прямо под ушком. Однако сидеть за столом с Юрием и князем ему не хотелось даже сильнее, чем ютиться под храмовым аналоем.

А потому Дмитрий постарался уж так, чтобы никто не заметил его долговязой чёрной тени в кулуаре, и тихонечко проник в свои покои. Плотно закрыв дверь, он торопливо двинулся к окну и открыл настежь ставни. Жгла, невыносимо жгла кургузая сутана. Из-под порога донёсся заливистый смех пана Мнишека, вторил ему – исподволь, но басисто – князь Вишневецкий, и Дмитрий соскалился в пустоту от проникшей злобы. Одолевал его вполне человеческий порок, названия которому придумать сложно, а понять его сущность – легко. Амбиции у царевича были – их оказалось достаточно, чтобы Новгород снова сделать Великим. Московский престол ему, разумеется, тоже взалкался; и каштелян, чтобы шерсть ему на трон подкладывал, как в Европе; золота побольше. И яств дабы было много – достаточно, чтобы о голоде совсем позабыть. А самое главное, чтобы всё это было своим – не обнищавшей шляхты, не посадских людей и не челяди тем более. Сиречь, выражаясь низменно, Дмитрию Ивановичу хотелось мирского. А вот терпеть нерадивого папашу Мнишека, грубого в обращении князя и в походы ходить да боярам угождать, заговаривая всякий раз любую лужу и ложку, будущему царевичу не хотелось. Походы ещё куда не шло, но с прихлебалами миндальничать и колдовать под носом у монашека Вара было совсем уж невыносимо.

В гневе Дмитрий распахнул прохудившуюся сутану и сорвал её с плеч, но так неаккуратно, что шов за плечом с треском разошёлся, оголяя неровную борозду тёмной шерсти. Пока что нищий царевич встрепенулся и с беспокойством оглядел рясу. К собственному удивлению, он обнаружил за грубым волокном пучок чёрных волос. Его пришили прямо внутрь шва кривыми стишками. Волос этот Дмитрий узнал сразу: не только потому что чёрный волос среди хозяйских был только у Марины, но и потому что несло от них первоцветом.

Царевич шагнул к кровати и расстелил на постели рясу. Оглядев неровные швы, он стал отдирать лоскуты ткани друг от друга и в каждом находил по прядке волос. В рукавах, воротничке и поясе – везде по маленькому пучку.

– Как у неё вообще волосы на голове остались? – буркнул Дмитрий. – Вот отчего мне казалось, что хитон на мне сел.

Что Марина добивалась внимания и учиняла свои привороты ему, безусловно, нравилось. Но что ворожея колдовать над ним вздумала, не на шутку царевича разозлило. Он выронил из рук плечики сутаны и отстранился. Лицо его посерело, замкнулось; брови наползли на переносицу, когда он, задумавшись, огляделся. Первым был тщательно изучен таз с водой, затем осмотрен сундук и секретер. Ничего. Тогда Дмитрий, припомнив свой престранный сон, уцепился за одну мысль, что упорно ворочалась дотоле в его голове. Шагнув к постели, царевич опустился на колени и заглянул под кровать. И тогда он убедился…

Весь дощатый пол был исписан непонятными символами, что убористым почерком тянулись полукругом вдоль всей постели. Ошибочно Дмитрий принял его поначалу за латынь, но чуть позже, приглядевшись к угловатым вершкам и тотчас усомнившись в правильности сделанных выводов, всё-таки нехотя пришёл к мнению, что пол был исписан убийцей аккадского языка, поглотителем Востока и изречениями Христа. Языком, который теологические эскулапы, а также всякие обладатели особенно блестящего ума нарекли халдейским. Истинное имя же его звучало как арамейский, и Дмитрий оказался до того потрясён увиденным, что отполз от кровати и вжался спиной в противоположную стену.

Ему вдруг вспомнился один мотив из прошлого, треклятый день, когда он услышал этот язык впервые. Озябли вдруг его плечи, сузились в морозе. Вокруг раскинулась темнота, со всех сторон узилищем обступили сырые церковные стены. Невысокого, сухопарого мальчишку упрятали в кивот, поместив прямо под иконой Богородицы. Сквозь расщелины невысокой дверцы исторгала из себя хладный воздух суровая зима. Щёки у будущего царевича зардели, иглами прошёлся по ним сквозняк, когда дьякон Михаил сильнее толкнул дверку и прямо между молитвой шепнул:

– Тише ты!

За плечами захирелого дьякона открывался вид на всю крошечную скиту с единственным оконцем. А оттуда – вид на краешек стогны с возвышающейся над ней горницей. Весь казавшийся поначалу безмятежный вид угрюмого двора рассекала летающая из стороны в сторону ладанка из тёмной кожи, коею старательно размахивал дьякон. Вокруг неё бороздил по ските морок смерти, а на ней в полумраке поблёскивал сургучный замок с высеченной надписью: "Во имя Христа, Господа и Спасителя, я запрещаю всему злу, что пытается, навредить мне". Вот, когда ладанка улетала в сторону, маленький царевич увидел играющего ребёнка на площади: чернявого, больного, с неестественным румянцем на щеках и окровавленными заусенцами. Дитя дурачилось, прыгало из стороны в сторону и высовывало язык в сторону гостевого дома, точно гаер[8], выступавший с нескладными считалочками. Взгляд царевича скатился от лица мальчишки и приковался к внушительному размера нательному кресту на атласной ленте. Вылитая из золота подвеска на тонкой ребяческой шее потянула мальчишку вниз, когда ладанка вновь подлетела к киоту и заслонила вид. В следующий раз, когда её унесло в сторону, в клубах дыма темнотой укрепилась горница, и там, в высоком окне на втором этаже, царевич обнаружил материнское лицо – хворое и ужасно бледное. Даже сдали было заметно, как сильно дрожала в плечах Мария Фёдоровна; лицо её удивительным образом искажалось за мутной слюдой, кривлялось в потугах. И лишь прищурившись, будущий царевич, наконец, заметил двигающееся за её спиной пятно.