Мираниса – Именем царя, знаменем царицы (страница 8)
– Давай вот так. – Марина погладила козла по загривку и сжала его шею, а когда пасть раскрылась, залила туда собственную руду[43]. – Вот так, Сигил, вот так. Явись ко мне, окаянный дух, за покоем приди.
Козёл, проглотив ведьмовскую кровь, вдруг ощетинился и громко заблеял. Морда его судорожно замоталась из стороны в сторону, и неистово он затоптал копытами сено. Пару цветков примулы упали, но не все. Марина внимательно наблюдала за животным, пока не обнаружила в полумраке, что его жёлтые глаза с широким зрачком вдруг помутнели. Зверь успокоился. Склера побелела, зрачки сжались по краям, превращаясь в круглые, человеческие. Козёл спокойно осмотрел Марину.
– Здравствуй, Сигил.
Козёл не отвечал.
– Не стану тревожить тебя впустую. Эта ночь покойная – твоя. Лишь ответь на один вопрос, – продолжила Марина и достала два волотка.– Человеческие ли это волосы?
Зверь потянулся к белоснежной ладони и обнюхал шерсть. Затем мотнул мордой.
– Проклятого?
Сигил кивнул.
– Всё-таки одержимый, значит, – опустила Марина себе под нос, а после вновь посмотрела на козла. – Он проклят, как и ты?
Сигил недовольно топнул копытом.
– Нет? Быть может, ты знаешь имя духа, что сидит в царевиче Дмитрии?
Сигил рассеянно отвёл взор и развернулся. Он вновь прильнул к тёмному углу, сложился в ногах и принялся лениво пожёвывать выпавшее из стога сено. Марина пристально наблюдала за ним, пока вдруг не спохватилась, хлопнув себя по челу.
– Ну да, откуда же тебе знать о Дмитрии. Скажи, какому духу принадлежит эта шерсть?
Морда Сигила тяжело повернулась, и Марина заметила, сколь тревожно распахнулись его человеческие очи. Дотоле зоркий взгляд вдруг осёкся, упал долу, и утробно козёл испустил:
– Вельзевел.
Марина нахмурилась, бессознательно прижав волотки к груди. Но следом она отняла руку и пристально поглядела на блестящую шерсть. И тогда, в отблеске полной луны, она заметила в золотистом волокне свою судьбу. Вот отчего Дмитрий столь вальяжно вёл себя, вот отчего был уверен в своей победе. За ним числилось нечто похуже и могущественнее казачьего ополчения, и посадской ватаги. За ним шествовал легион тёмных сил. И впредь не оставалось никаких сомнений, что Дмитрий – царевич он или самозванец – отнимет престол и станет царём. Ежели не сможет силой, то сделает это лукавством.
А Марина сможет быть рядом. Сможет присвоить блага, стать сильнее. Стать царицей. Она горделиво расправила плечи и улыбнулась мраку. Непременно настанет пора, когда сандомирская дочь больше не будет бояться. Ни отца, ни братьев, ни Багумила.
Медленно поднявшись на ноги, она открыла калитку и кивнула Сигилу.
– Ты можешь идти на эту ночь. Так иди же!
Козёл не двинулся с места. Лишь мотнул мордой и протяжно произнёс:
– Если где-то там рыщет Вельзевел, то я лучше останусь тут.
– Тебе не стоит его бояться.
– Стоит. И тебе стоит. И не вздумай идти в лес на брыд[44].
Козёл устало опустил морду на копыта и больше Марине не отвечал. Она же стояла так с минуту недвижно, раздумывая. Взгляд её перелетал с комка чёрной шерсти в углу хлева на волотки, сжатые перстами. Затем Мнишек прищурилась одним глазом и усмехнулась:
– Ах ты, несносный мазурик, гонишь меня к нему своей сентенцией, да? Хочешь, дабы сама поглядела? – Марина склонилась над козлом и насмешливо повертела волосками у его морды. Сигил, точно настёганный, вскочил и спешно направился в другой угол. Тогда Марина запрокинула голову и громко рассмеялась, совсем позабыв о конюших.
– Ты и твой папаша, как и все обитатели этого грешного дома, завидев вятшего гостя, устроили разнузданную брячину[45]. Пили и жрали, как свиньи, и ты с ними. Уже злой рок Вельзевела начал действовать на вас, да околдовал и запутал он вас своей сутаной и мнимой святостью. Повелись все, и даже ты, – взбеленился Сигил низким голосом. – Ано если бы ты не пила так много араки, то, быть может, вспомнила, что сегодня наступила Пятидесятница. Это от Бога. – Сигил мотнул мордой в сторону приоткрытых дверей. – А полная луна – это бесовское. Вот и корчится Вельзевел в твоём царевиче; вырвался наружу и умчался, дабы скрыть уродство своё от глаз людских.
Марина виновато склонила голову. Однако глаза её всё ещё блестели в темноте смутным азартом.
– Ты по луне прочёл, что он сбежал?
– Нет. Я видел его огромную тень меж расщелин в стенах.
– И куда он помчал? В лес?
– Нет. В церковь.
Тоненькая бровка Мнишек задралась наверх. Она подбоченилась и бросила взгляд через плечо, почти позабыв, сколь непочтительно и греховно встретила празднование Пятидесятницы.
– А про араку как узнал? – спросила она, но тотчас сама ответила: – Разит от меня, да?
– Да. Ещё блевотой и грязной кровью.
Марина медленно кивнула и следом покинула хлев. Прежняя она непременно заперлась бы дома, покаялась, а затем, сделав венок из примулы, начала бы читать "Шестокрыла" – книгу звездочётов и чернокнижников, выискивая лучшее время для освобождения царевича Дмитрия от злого духа Вельзевела. Она непременно нашла бы способ задержать самозванца в отчем чертоге, дождалась бы окончания регулов и, после обряда экзорцизма над будущим царём, обязательно его приворожила. Но нынешняя Марина решила дело начать именно с приворота. В конце концов, ведь ей самой потребна вся мощь Вельзевела на пути к престолу. Она помчала в церковь.
Путь от отчего дома до погоста был короток, но извилист. Через опушку вела ухабистая дорога, поглощённая густой топью в зарослях. Стоило миновать конюшни, следом стогну и несколько хижин, где спали надельные слуги, а после миновать плешивую гряду, чтобы попасть в крохотную церквушку. Каждую неделю собирались в ней миряне с ближайших деревень и хуторов для воскресной литургии под ведомством преподобного Аполинария – сердечного малого, дородного старика с лицом круглым и румяным, будто пряник. Аполинарий был мастаком в утешительных речах, рачительным хозяином на службах и истинно верующим. Никогда никого он не бросал в беде, охотно дружил с местной детворой – впрочем, те его принимали скорее за приятеля, чем за наставника, – благоволил всем вдовам и всегда находил лучшее вино для причастия. Все любили старика Аполинария, и даже Марине при всём ей присущем святотатстве и двоедушии не в чём было упрекнуть старика. Правда, она узнала от камеристки, что как раз накануне священник вдруг слёг с горячкой и уже вторые сутки не мог подняться с постели. Был ли в этом замешан Дмитрий и Вельзевел? Пожалуй.
Марина шла практически вслепую. Дороги она не замечала, как и выросшего у кряжа храма, глубоко погружённая в свои мысли. Но стоило тени креста упасть на лицо ей фатумом[46], как Мнишек перекрестилась и в ужасе возвела очи к небу. Тучи обрамляли церковную крышу, луна зловеще теснилась к кресту, да всё будто робела и не решалась. Только отчётливо разило гарью, будто где-то жгли плоть, и Марина невольно прижала нос рукавом платья. Казалось, что и волотки меж её пальцев начали смердеть сильнее.
– Он здесь, – шепнула Марина.
Вторил ей утробный рык, доносившийся из церкви, и она тотчас нырнула обратно за деревья, спрятав волотки в рукаве. Чудовище могло учуять её запах – особенно регулы, – а собственная шерсть наверняка притупляла его нюх. Тяжёлый удар пришёлся по стенам храма, потому как затрясся тот в остове разрушительной силой. Кто-то внутри истошно хрипел, скоблился, но только спустя несколько минут Марина поняла, что Вельзевел лютовал за церковью, на кладбище. Он пытался пробраться внутрь, но что-то ему мешало.
У дверей притвора мелькнул силуэт, и Мнишек паче сжалась от ужаса. То была лишь тень – чёрная, исполинских размеров, но никогда ранее ворожея не видела ничего подобного. В ужасе она перекрестилась, а затем начала читать заклинания на защиту. Стенания продолжали разноситься за стенами храма, будто мучительная боль поразила Вельзевела. Голос его, утробный, потусторонний, неумело ворочался в словах, только сказанного Марина понять не могла.
Внезапно гургань[47] прекратилась. Тяжело сотрясло притвор, и гулко отозвался под напором лемех. Мнишек затаила дыхание, проглотив от страха все защитные заклинания. Чутьё и разум велели ей бежать, но она стояла, застыв в благоговейном ужасе. Полная луна почти коснулась червоточины креста, как вдруг из-за кромки крыши выглянула большая тень. Зловеще поглощала она всякий свет, цепляясь за вершину храма и неумело взбираясь наверх. Это была мерзость во плоти— бесформенная, но живая. Не могла Марина отличить у Вельзевела ни морды, ни рогов, ни туловища, ни ног, лишь огромную тень. И когда чудовище зарычало на луну, Марина вдруг очнулась от кошмара и со всех ног рванула на носках обратно в дом, обронив волотки.
В груди у неё клокотало сердце, отбивая в экзальтации беспорядочные ритмы. Ноги едва не опускались на пяты, когда Марина спотыкалась в потёмках. А когда она настигла дверей усадьбы, то ей и вовсе спёрло дыхание. Не обращая внимание на выглядывающих в кулуар посудомойщиц, Мнишек стремглав поднялась в свою комнату, заперла дверь и сплела венок из примулы. А после, уложив на стол заговорённый потир, запальчиво произнесла:
– Люби меня во всех воплощениях и жизнях. И в смерти меня люби…
[1] старин. «пальцы»
[2] религ. «нечистый»
[3] устар. «щеки»