Мираниса – Именем царя, знаменем царицы (страница 7)

Её синева раскрывала нетронутые покои. Мазками тянулись тени по полу, накрывали стены сном. Доносился аромат свежего летнего ветра. Марина припомнила настойчивые слова отца о том, чтобы она непременно стала женой Дмитрия. А тут, будто нарочито, его дверь в спальню оказалась незапертой.

"Подложить меня решил батюшка. А тот, монашек окаянный, одержимый, настоящий плут", – подумала Марина и присела на колено.

Ей нестерпимо захотелось сжечь отцовский дом со всеми домочадцами – и с собой тоже. Ярость и презрение вновь подкатили к языку, поворочались под ним, заполняя рот горечью и вкусом стали. В желудке не по-доброму закрутило от араки. Пытаясь совладать с гневом, Марина заглянула в замочную скважину. Она не могла ответить, для чего это сделала и чего пожелала бы там увидеть – даже самой себе не смогла бы.

"Лежит, небось, сука, – отрезала Мнишек. – Как непотребная девка после гулянки, ляжки раскидал и ждёт".

Марина прищурилась. В маленьком оконце замочной скважины грудились потёмки. Ничего было не разглядеть в таком-то мраке. Но постепенно око Марины привыкало к темноте, и по одному в покоях царевича вырисовывались очертания мебели и утвари. Справа острыми углами высекся секретер с подсвечником, подле него примостился низкий табурет. Чуть ниже выглядывали прямые линии портала очага. Слева стеной вырос платяной шкаф с раскрытыми дверьми. А посреди комнаты вылепилась широкая кровать, прямо под окном. Лунный отблеск освещал постель, простыни на ней были беспорядочно раскиданы, только вот никого поверху не было.

Не успела Марина смутиться находке, как дверь дёрнулась и поддалась вперёд, настежь открывшись. Сердце у Мнишек сжалось, от испуга она припала на руки и уже хотела было спрятаться за стеной, но, к своему счастью, не обнаружила за дверью никого. Комната пустовала. Взгляд её упал на раскрытые ставни, и, ощутив прохладу разгорячёнными ланитами, Марина поняла, что дверь открыл сквозняк. Она тихонько заглянула внутрь.

Комната и впрямь пустовала. Марина, бросив взгляд через плечо, шагнула внутрь и осмотрелась. Взор тут же зацепился за пергамент, разбросанный на столе. Схватив листы, Марина шагнула к окну и под светом полного диска луны попыталась различить неразборчивые надписи. Почерк Дмитрия – если, конечно же, записки принадлежали ему, – был убористыми и кривым, будто слишком длинные пальцы не сумели совладать с обычным пером. Строки запрыгивали друг на друга, кренились в сторону и оседали у правого края бумаги. Буквы, мелкие и искорёженные, опадали на краях строк. И всё же Марина не нашла ничего другого, кроме наспех переписанных молитв. Марина прочла вслух последнюю строку:

– «Лукавство прямодушных будет руководить их, а непорочность коварных погубит их», – она понизила голос на последних словах. – Что-то здесь не то. Он точно одержим.

Марина вернулась к столу и разложила листы в беспорядке, как те и лежали. После она направилась к шкафу, но не нашла там ничего, кроме шелхового подсумка с книгами. Ничего стоящего.

– Куда ты делся, царевич? – спросила Марина, озираясь.

Отец мог знать, если гость вдруг отправился на прогулку в колок[40] или в церковь. Куда угодно. Чего уж? Вару его давешнее пьянство не помешало молиться в комнате. Дмитрия могло скрутить от похмелья, и он покинул хозяйский дом, пообещав старосте вскоре вернуться.

– Но только если он вышел через дверь, – шепнула Марина и покосилась в сторону раскрытого окна. Ноги её понесли к прохладе, и лицо понежилось от ласканий тёплого ветра. – Только зачем ему сбегать через окно?

Мнишек опустила глаза долу. На постель. Тонкое одеяльце грудилось у изножья, одна из подушек и того – лежала на полу. Белоснежные простыни беспорядочно рассекали складки, края её вышли из-под перин, а посреди канифасная ткань скомканно выступала над постелью, будто её сжали в кулаке.

– Он спал, но потом проснулся и вышел в окно, – подытожила Марина, нависая над постелью. – Нет, не так.

Взглядом она заметила чёрное пятно на изголовье кровати. То был царский подрясник, в котором намедни Дмитрий заявился на порог. Мнишек, вновь бросив взгляд в сторону двери, взяла сутану в руки. Тёмная материя, чаялось, совсем не принимала лунный свет, оттеняя безоблачный небосвод. Немного пахло кислым вином и горькой махоркой. Марина нахмурилась, когда в темноте ткань блеснула. Стоило ей дёрнуть рукой, как блеск исчез, но следом появился вновь – в другом месте. Марина расправила сутану за плечи и подвела под свет.

То тут, то там на шерстяной темноте проглядывались золотистые волоски, толстые, словно спицы, и длинные, как шпигори. Марина прищурилась и сжала пальцами один волос. Он был плотным, скрученным, таинственно сияя при свете бронзой. Чешуйчатая у основания, но изогнутая к концу щетинка упруго сгибалась меж пальцев, колола кончиком и всегда принимала первоначальную форму. Марина сжала её ногтями.

– Это не волос, – заметила она, прищурившись.

Она поднесла щетинку близко к лицу и глубоко потянула носом воздух. Разило гарью. Марина отпрянула:

– Это шерсть!

Схватив ещё один волосок, Мнишек бросила подрясник на изголовье. Она уже было шагнула в сторону двери, как внезапно в кулуаре послышался тяжёлый кашель, и чьи-то вертлявые шаги озарили путь. Впереди мелькнула трепыхающаяся тень тучной фигуры, и Марина признала в той своего отца.

Разумеется, Юрий смутился, обнаружив дверь гостевых покоев открытой. Но когда он заглянул внутрь, то не обнаружил внутри никого – лишь ставни скрипели под натиском ветра.

А Марина бежала. Неслась на всех порах, минуя дом, приседала в лядинах и, главное, никогда не опускалась на пятки. Персты её, от шиша до наладонного[41], свела судорога от натуги – до того сильно она сжимала волотки. Ей удалось обогнуть изгородь и проникнуть во флигель, оставаясь незамеченной. Изредка по участку сновали слуги, и Марина смогла выдохнуть лишь тогда, когда голоса их притихли за деревянной дверью. Внутри плечи её стиснул сырой холодок. Она моргнула разок-другой, пытаясь привыкнуть к темноте. Клеть была небольшой, почти всю комнату занимала старая печь и бочонки с сидром. Окна здесь отсутствовали, кроме одного – слухового, что низко примостился на самой крыше. Но чтобы подняться туда, Мнишек нужны были обе руки. Недолго думая, она, поморщившись, сплюнула, а затем положила волотки в рот, плотно сжав губы. Под языком наполнилось вкусом гари, и вновь напомнила о себе выпитая дотоле арака. Марина с трудом подавила чувство тошноты. Взобравшись на печь, она зацепилась за матицу и выползла через оконце на крышу. Носки её тут же заскользили на дранке, и она опустилась на четвереньки, оглядывая двор. Пусто. Лишь у дороги мелькали редкие силуэты людей. Час был поздний, ещё немного и вовсе начнёт рассветать. Тогда Марина спустилась на стреху[42]и по ней добралась до сеней. Миновав окно, она, наконец, оказалась в своей комнате. Первым делом она, разумеется, выплюнула волоски на стол. Губы её разомкнулись, брюхо ослабло, и тотчас Марина помчала к ночному горшку и выблевала араку. Судорога отпустила, как и тошнота, и она почувствовала большую ясность ума. Только потом ей пришла мысль, что волотки уне спрятать было в лифе.

Нельзя было терять времени. Если у Катеньки хватило ума, она спрятала потир обратно под кровать, а не отнесла посудомойкам после ужина.

– Если у неё мозгов не хватит, то я ей устрою, – пробормотала Марина.

Камеристка оказалась умна. В ночной синеве зловеще поблёскивал церковный потир, и Мнишек не раздумывая схватила его, а затем направилась к столу. В полках руки её рыскали среди маленьких фиалов и сложенных листов бумаги – в каждом – сушеные цветы. Да не простые, заговорённые. Наконец она нашла конверт с маленькими стебельками – чёрным первоцветом. Его Марина забрала вместе с волосками и тонким лезвием, а после покинула дом, сумев прошмыгнуть через дверь и не попасться отцу.

Двор, томлённый в ночи, вновь встретил её покоем. Путь благодатно освещала полная луна. Она зловеще удлиняла тени, густила клубы тумана у дубравы на западе, но зато заговорщически рассеивала тьму на пути Марины.

Воеводская дочь, миновав на цыпочках конюшни, – она старалась не попадать на глаза двум конюшим, – проникла в амбар, оставив дверь слегка открытой, пуская внутрь лунный свет. По одну сторону хлева теснились стога сена, по другую едва различимо прорисовался плетень, а за ним – животные. Козы спали, лишь одна легонько заблеяла, но, стоило Марине пройти мимо неё, устало уронила морду и уснула.

Мнишек вошла в загон и направилась в угол, где в темноте возлежал единственный козёл в стаде с чёрной шерстью и ветвистыми рогами. Дотоле он спал, но, учуяв приближение человека – или ворожеи, – привстал на копытцах и злобно поглядел на Марину своими жёлтыми выпученными глазами.

– Здравствуй, мой хороший, – ласково пролепетала Марина, усаживаясь рядом со зверем на колени. – Какой красивый, какая шёрстка.

Козёл заблеял и нерадиво потоптался на месте. Морда его крутилась из стороны в сторону, когда Марина с нежностью вплела ему в шерсть чёрные цветки примулы – за ушами и над рогами. Животное вновь топнуло копытом. Тогда Марина достала из-за пазухи потир и бритву. Последнюю стиснула ладонью и выжала в кубок пару капель крови.