Мираниса – Именем царя, знаменем царицы (страница 6)

Монахини на такое лишь заливисто смеялись, воспринимая ответ пришлой за бред, не более. Разумеется, они знали Станислава и Стефана, старших братьев Марины. Слыхали и об их характере свирепом, казачьем.

Но разве могли сёстры помочь? Они так старательно пестовали Маринку, любили. Только вот на четвёртую ночь, когда настоятельница вновь спросила, кто избил дочь сандомирского воеводы до полусмерти, а потом посмеялась, Марина поняла, что над ней глумились. Больше имена братьев она не упоминала.

В монастыре Марина работала много. На сестёр не жаловалась – те продолжали распоряжаться ею со всей возможной снисходительностью. Только по ночам Марина тихо плакала по остриженным волосам. Чёрным, густым и длинным до самого пояса – через них она продолжала иметь особую связь с покойной матерью.

Во многом Ядвига Тарло-Мнишек могла потягаться с лучшими женщинами мира сего. В ворожбе во всем Самборе ей не было равных. Впрочем, как и в мудрости. Но лучше прочего ей удавалось быть матерью. Решительной, сильной. Единственной, кто научил дочь любить.

Правда, горевать по материнской памяти Марине пришлось недолго, ведь вскоре её познакомили с ксёндзом Багумилом. Впредь плакать приходилось от ощущений его сластолюбивого взгляда на ляжках, затхлого дыхания у уха и мясистых ладоней на руках. И не было существа на свете, которого Мнишек ненавидела бы больше, чем этого Асмодея[37] в ризе. Презирала его Марина пуще братьев – их боль и ярость она хотя бы могла понять.

Багумил был высоким, как пихта, и худым, как сук. Его лик, извечно насмешливый и неестественно румяный, поразила пеллагра – кожа его спадала подобно шелухе с семян после толчеи, – а вдобавок всё это уродство обрамляли редкие, слипшиеся волосы.

Многие боялись Багумила, и ему это нравилось. Помнилось Марине, как судорожно она чесалась от его прикосновений, будто прокажённая. И никто, конечно же, ей не поведал, что старик был не заразен. Зато после появления ксёндза изменилось отношение всех в приходе. Все сёстры прошли через его грязные руки и словца, но никто из них не простил Марину, когда подобное приключилось с ней. Они осудили её, обвинили, а следом превратили жизнь воеводской дочери в ад.

До поры.

Марина почувствовала зарево в сердце, следом перестали дрожать персты. Она согнулась в стане, обняла колени и широко осклабилась в пустоту своей комнаты. Грело огнищем. Да, славное было огнище. Красиво горел погост.

Тотчас Марина встрепенулась в постели, выпрямилась и судорожно перекрестилась. А затем опустилась на цыпочках на ледяной пол и поспешила вниз. В людской и на кухне она услышала сутолоку слуг, в гостевых спальнях двери были плотно притворены. Лишь папенькины покои оказались открыты. Мнишек просунула голову в щель.

Юрий, слегка покачиваясь, сидел за столом, попивая вино. Он исступлённо водил взором по комнате. Тусклый свет свечей бросал на его одутловатое лицо егозистые тени. Только уста дёргались. До Марины донёсся неразборчивый шёпот, и она тихонько вошла внутрь.

– Батюшка, – мягким тоном начала она, – прости, что беспокою так поздно.

– А? – Юрий пристально уставился на фигуру в дверях. – Это ты Марина. Подойди, составь мне компанию, – спокойно ответил он, поманив дочурку рукой. – Как ты? Агнешка сказала, что у тебя горячка, и потому она обтёрла тебя водкой.

Мнишек обняла себя за плечи и скользнула в комнату.

– Да. Мне уже теплее.

– Я могу закрыть окно.

Марина слабо кивнула, потупив взор. Юрий кивнул:

– Закрой тогда.

Вздохнув, Мнишек направилась к окну и плотно притворила ставни. Затем медленно повернулась к задумчивому отцу. Он стоял грозовой тучей, которая ждала удобного случая, дабы обрушиться летним градом. Глазёнки его носились у носков своих туфель. Хриплый голос заскворчал:

– Интересный сегодня вечер был, да? – Юрий бросил на дочь прищуренный взгляд. – Таких гостей мне давно не доводилось принимать.

– Многие от нас отвернулись.

– Верно. Когда мы обнищали, – холодно заметил отец.

– Князь согласился наградить нас мздой?

Юрий поморщился, мотнув головой.

– Не строй из себя дуру, Марина. У тебя недостаточно ума, чтобы уметь притворяться глупой, – огрызнулся он и пуще нахмурился, когда Мнишек помрачнела лицом. – Я не о князе, а о Дмитрии. Царе. – Юрий утих, а следом пригубил вино. – Как думаешь, врёт он?

– Почём мне знать?

– И то правда.

– Где он пропадал все эти годы?

– Говорит, в монастыре. Паломником был.

– Правда?

Что-то откликнулось в сердце Марины. Чернокнижник в чертогах церкви укрыться мог, но вот чтобы сам одержимый? Едва ли. Стало быть, Дмитрий чист. Но чью же морду вместо его головы она видела давеча в отражении?

– Надо узнать, почему он объявился только сейчас. Узнаем причину, а там и поймём – врёт али нет, – сдержанно ответила Марина.

Юрий, отложив бокал на стол, выпрямился. Налитые кровью склеры пучились от натуги, вывернутые губы неугомонно ерошили усы. Марина пристально следила за отцом.

– У него кто-то есть там, при дворе. Среди бояр. Кто-то, кто готовит ему почву, кто дал знак выступать против Годунова, – тихо произнёс воевода. – А может, Дмитрий хочет отомстить царю за убийство брата.

– Почему вы так решили, папенька? По-вашему, у него есть ещё заговорщики? – Марина нахмурилась, вдруг припомнив престарелого монашка, в сопровождении которого Дмитрий объявился. – А кто тот старик, с которым прибыл царевич?

– Ты про Вара? Он был в паломничестве с Дмитрием. Говорит, что когда тот слёг от тяготы и чуть не помер, то в бреду открылся ему первому. Вар его и свёл с князем.

– Сиречь[38] Вар подтолкнул Дмитрия к тому, чтобы открыться остальным?– Мнишек едва ухмыльнулась. Вот и причина. Она добавила: – Как удачно вышло, что монах был знаком с князем, а тот с тобой.

– И я так думаю. Так или иначе, мне плевать, царевич он или нет.

Юрий поднялся и с деланой беспечностью обогнул стол. Всполохи огня осветили его чело, стоило бесформенному лику склониться над канделябром. Он принялся по одному задувать свечи.

– Скоро прибудут твои братья, Марина, – холодно объявил отец.

Марина не двигалась. Гусиная кожа выступила у неё на руках, и спина вдруг заледенела от пота. От ужаса невольно скрутило в утробе. Отец продолжал:

– И я, и они помогут Дмитрию в его, – он на мгновение запнулся, – высокой борьбе. И ты, судя по всему, тоже.

– Как я могу помочь в этом?

– Марина! – Юрий снова поморщился. – Хватит. Ты знаешь, что ты сделала за ужином, ты специально это и на то рассчитывала.

– Он отказался брать меня в жёны, – с горечью заметила Мнишек.

Папенька покосился на неё.

– Тогда сделай так, чтобы он передумал, – резко парировал он. – На тебя поглядывал князь, но после твоей выходки в обедне я не мог оставить Вишневецкого оскорблённым и согласился отдать ему твою сестру.

Марина, дотоле державшая взгляд на полу, вдруг вздрогнула и уставилась на отца. Лицо её исказил гнев.

– Как ты мог отдать ему Урсулу? Она ведь ещё совсем младая! Даже не надейся, что пестуньи[39] выпустят её из-под надзора!

– Ничего, он может маленько подождать со своей женой.

– Он ведь пьяница и развратник! Да если бы не ты и царевич Дмитрий, он бы избил меня ещё там, в обедне!

– Не выдумывай! – Юрий топнул каблуком. – Какая же ты глупая! Князь в женихи – это благо!

– Для тебя благо! Хватит быть котом!

Мнишек рванула к отцу и цепкими пальцами впилась в бархатистый рукав сюртука. Она попыталась заглянуть ему в лицо, но Юрий лишь отмахивался. Это значило одно – отцовского решения не изменить.

– Это ведь сломит Урсулу! Она же ребёнок, ирод!

– Заткнись, покамест гости не услышали.

Юрий сбросил с себя руки Марины. Десница его взлетела в воздух, и Мнишек зажмурилась, испугавшись удара, но вместо того мёртвая хватка натянула ей волосы на затылке.

– Судьба твоей сестры будет на твоей совести, – прорычал воевода. – И ты станешь женой Дмитрия…

Юрий швырнул Марину, и она рухнула на дощатый пол. Глаза её взмокли от слёз, и холодом вдруг обуяло грудь. Только лён продолжал липнуть к коже от пота. Бледное лицо Марины накрыли тёмные кудри, и она, постанывая и всхлипывая, поползла к двери. Тело её предательски обмякло, сделалось неподъёмным, будто от боли отхлынули разом все силы. У самых дверей она вновь услышала отцовский голос:

– А то преподобный Багумил уж больно часто о тебе спрашивает. Негоже будет ему отказывать, раз он ждёт.

Марина неловко поднялась в кулуаре и прижалась к стене. Плечи её сотрясало от бессилия, оно же нещадно надламывало кости. Нет ей покоя и защиты в отчем доме, а еже братья вернутся, так Марина и вовсе закончит в петле.

В отчаянии Мнишек уже было рухнула на пятки, но тотчас удержалась на носках и медленно побрела в свои покои. Голоса в людской утихли – очевидно, слуги подслушивали за хозяевами или же улеглись спать. Сквозь плотно закрытую дверь гостевой спальни доносился лютый храп князя. Через следующую Марина услыхала тихий шёпот – кто-то из гостей читал молитвы. Она замерла, вслушиваясь – неспокойный ропот, должно быть, принадлежала Вару. Тогда она шагнула дальше.

Следующая дверь была прикрыта, но не до конца. Это были покои Дмитрия. Марина остановилась, будто скинув с себя марево, и пристально поглядела на едва заметную щель. Негоже было гостям оставлять двери незапертыми. Марина, затаив дыхание, прислушалась – ничего. И когда подошла ближе, то также ничего не услыхала: ни дыхания, ни шелестение простыней, ни голоса. Она вгляделась в щель.