Мираниса – Именем царя, знаменем царицы (страница 5)

"А меня", – раздалось в голове у Марины. Вновь пронёсся разговор о крещении, бродягах и трёх лоханях. Неужели Дмитрий Иванович обсуждал с отцом поход на Москву?

Дмитрий склонился над столом, грузно опустив локти. Он поглядел на отца почти с ненавистью, но следом усмехнулся. В отблесках старого потира растянулось чёрное пятно – отражение самозванца. Марина, вспомнив про араку, поднесла кубок к устам и сделала большой глоток.

– Земли. От Десны до Волги.

– Стало быть, приду со щитом?

– Именно с ним.

Дочь воеводы заметила, как понурый князь, ссутуливши хребет, уткнулся в тарелку. Престарелый монашек с прищуром наблюдал за беседующими. И она, Марина, оставалась в стороне, когда пришлый с её отцом делили столь лакомый кусочек. Взгляд её упал на тарелку с нетронутой свиной шеей. Тотчас пронеслась у Мнишек мысль о жестоких братьях, коим Дмитрий только что обещал место при дворе. А что же она?

– Сон ваш сколь интересен, столь и пуст, – начала Марина, пригубив с потира. – Вы, должно быть, не досмотрели, чем он кончится, но я вам расскажу.

– Марина, – прорычал Юрий.

– Ничего, – ответил Дмитрий. – Пусть расскажет.

– Дитя утонет. И под ним захлебнутся все интервенты. А что бояре? Они и мокнуть за него не пожелают, да и едва ли дитятко протянет до третьей лохани. Как великодушно увещевал мой батюшка, уже вторая лоханка застынет. – Марина вновь сделала глоток. – Но вот если бы под ним дно было твёрже.

– Куда уж твёрже?

– Вы недооцениваете простой люд, Дмитрий. Людей посадских, крестьян. Вот если бы, скажем так, в вашем сне до них дошла весть, что держат дно они для возрождённого. Для пророка.

Мнишек провела пальцем по краю потира. Взор Дмитрия тотчас упал на персты, да лицо его вдруг до того напряглось, что на висках выступили жилы.

– Нужны пущие репрессии, дабы дно стало твёрже. А для них потребно посад поднять. Понимаете, Дмитрий Иванович? Это как кольцо. Взаимосвязано всё. Да и бродяг люд принять должен. Иначе чёрная водица станет алой. Причём во всех лоханях.

Все притихли. Лицо воеводы смягчилось, на мгновение в его водянистых глазах мелькнула гордость за дочь. Да и князь вдруг лицом зарумянился, рассматривая охмелевшую девочку Юрия. Усы его встрепенулись, и до Марины донёсся возглас удовольствия.

– Хитрое предсказание моего марева, – тихо отпустил Дмитрий. Черта губ его смягчилась в улыбке. – Сия уловка склонит и бояр.

Расправив плечи, он покосился на отца, затем вновь перевёл взгляд на Марину. Отражение его величавое заполнило собой все зеркала и металл в комнате. И тонкая сутана, и круги под глазами, и манеры сжатые – всё уступило царской сановитости целиком и полностью.

– С отпрысками вашими мне покамест познакомиться не довелось. Но одна дочурка ваша стоит десяток сыновей, – признался Дмитрий.

Юрий, дотоле щерившийся, вдруг помрачнел лицом и нахмурил брови. Ему вторил престарелый монашек.

– Полно вам, вы моих сыновей не видели. Марина наша, дурочка, любит говорить не к месту.

– Отчего же? Совет дала она весьма дельный. – Дмитрий, подняв бокал, кивнул Мнишек. – Говорите, сударыня, чего вы желаете?

– За что это? – смутилась Марина.

– За совет свой.

Марина опустила глаза, осматривая свиную шейку. Всё перед носом плыло от араки. В голове сделался простор, в утробе ныть перестало. А ещё важнее – грудь раскрылась отчаянно. Земли вражеские просить – стало быть, вновь оказаться под чьим-то барским плечом, а позволить Дмитрию золотом откупиться – которого у него пока и не было, – удешевить, значит. Так чего же хотела Марина?

Сбежать от батюшки хотела. А ещё спастись от жестоких братцев. Жить на широкую руку тоже хотела.

А главное, Марина больше не хотела никого бояться. И желала стать госпожой. Себе и всем прочим. Даже родне своей.

– Возьмите меня в жёны, – ответила она задорно. – Женою царя стать хочу.

Дмитрий замер. Неожиданно спёртый воздух в комнате всколыхнул гулкий удар кулаком по столу. То князь Вишневецкий разбуянился. Он вскочил, точно укушенный, метнул гневливый взгляд на Марину, а затем, опрокинув бокал, удалился из комнаты. За ним поспешил Юрий, прогибисто склонившись перед Дмитрием. Теперь прихлебательству папеньки не будет предела. До чего же удачная сделка – стать тестем царя.

– Что скажете? – шепнула пьяная Марина.

– Боюсь вас огорчить.

– Ну что же вы! – всплеснула она руками.

– Увы. При всём желании. Не думаю, что ближайшая пора моя будет занята женитьбой.

"Не испугался ли ворожей защитной камеи?" – подумала Марина.

Дальше беседа не пошла. Отражение самозванца вновь стушевалось. В отсутствии Юрия все присутствующие предпочли молчать. Но спустя минут десять хозяин-таки умаслил Константина и уговорил его вернуться к трапезе. Князь побагровел от досады и даже отсел на один стул от Дмитрия, но всё же старосту уважил. На Марину он больше не смотрел. Да и разговор о причудливом сне был отложен.

Кроме Марины и Константина, все остальные оставались в наилучшем расположении духа. Оба инока забылись и начали опустошать бокалы один за другим. Заметив потускневшие глаза Мнишек, Дмитрий всё-таки решился поднять одну чарку в её честь. Ему вторили остальные с меньшим желанием.

– Ум и сила в одной девичьей оболочке порождают на свет хитрую женщину. А хитрая женщина – это как книгопечатание. Нет рока более зловещего, но вместе с тем полезного в смутные времена. За вас, Марина!

Мужики опустошили бокалы. Им последовала и Марина. Запрокинув голову, она осушила кубок. Когда горячая жидкость обожгла ей глотку, она, наконец, обратила внимание на внушительное чёрное пятно, что сидело справа от отца и рядом с князем. Застыв, в отражении своего потира она увидела то, что не видела ни в одной другой отражающей поверхности: ни в зеркалах, ни на бокалах и даже ни на столовых приборах. Поодаль от отца её сидело нечто в сутане и с крестом, как у Дмитрия Ивановича. Только голова пришлого инока была отнюдь не человеческая. Огромная, покрытая сажей и с ветвистыми рогами. Обгорелая кожа растягивалась на угловатом черепе, проросла поверх глаз и ушей, разрываясь на рваном отверстии, напоминающем пасть. Разве у чернокнижника было достаточно власти, дабы менять свою оболочку?

Марина осмотрела свой потир и вдруг поняла, что весь вечер любострастный самозванец созерцал не её руки. Он смотрел на кубок, потому как тот оказался единственным предметом с отражением, который Дмитрий не успел заговорить.

Поддатая Марина в ужасе подняла глаза на гостя. Рядом с ликующим отцом и притихшим князем сидел красавец-самозванец Дмитрий, загадочно улыбаясь ей.

***

Ночь раскинулась удивительно стылой. Небесный купол кутался в густую синеву, покоем поверху разлёгся увядающий блеск звёзд. Редеющие облака тяжелели у зенита, спускаясь к кряжу непроглядным мороком. Землистый смрад тянулся от усадьбы до флигеля, за ним проглядывалась дранка конюшни. Кое-где сновали рабочие, лакеи прятали под крышей коней, на которых давеча прибыли гости.

Марина устало прикрыла ставни и вновь уселась на кровать. Она с трудом вспомнила, как очутилась в постели. Кажется, её ужаснул личиной самозванец Дмитрий, от страха она едва не лишилась чувств, и отец отпустил её в сопровождении Катеньки в свой будуар, где Мнишек пролежала без сознания весь вечер. Теперь же в доме покоем улеглась тишина: гостей уложили в гостевые спальни, слуги скрылись в людской, и даже боль уступила ночи.

Но не тревога.

Марина, припоминая минувший вечер, вдруг поняла, что не может вспомнить лица Дмитрия. Ей отчётливо залёг в память по-детски куражистый князь Вишневецкий с его густыми золотистыми усами и высоким лбом. Даже седеющего инока с редкой бородкой и густым, мутным взором она припомнила.

Но как же выглядел Дмитрий? Помнился волос его, чернявый, как крыло ворона. Ещё кожа бледная; плотоядные, но вместе с тем печальные глаза. Крепкий стан с зычным голосом. Но в мыслях у Марины путался смутный образ в сутане. А выше плеч его – ничего.

Марина вновь почувствовала холод между чреслами и чертыхнулась. Регулы притупляли её чутьё, ослабляли колдовство и чары. И теперь вдруг Мнишек не на шутку испугалась за себя и отца. Пущий мороз прошёлся от плюсен[35] до утробы, затем заполнил собою грудь и сжал в тисках сердце. В полутьме она стиснула пальцы, переплела между собой, чтобы успокоиться. Ей следовало подумать о чём-нибудь тёплом, дабы сосредоточиться; ей стоило вспомнить отвагу, которой наделила мать.

И Марина вспомнила.

Вспомнила поглощённый извечным промёрзлым туманом погост с кладбищем, осунувшиеся лица монахинь и мирян. Они любили её, маленькую и израненную Маринку. Ласкали словом, отдавали хлебы сладкие. Не один месяц монахини, точно заботливые сойки, кружили в лазарете над дочуркой старосты Мнишека.

Марина, сомкнув веки[36], ощутила на впалых щеках их мозолистые ладони. Сёстры часто гладили её и приговаривали:

– Кто же тебя так избил, горемычная ты наша? Разве можно бить дитятко? Тебе ведь едва перевалило за пятнадцать зим.

– Не тревожь её, она глаза раскрыть не может.

– Да и в болтовне нет надобности, покуда челюсть не заживёт, как и остальные кости.

– Но вы гляньте! На ней ведь и живого места не осталось! Что за изувер так поступил с этим ангелом?

– Станислав, Стефан, – с трудом прошептала Марина разбитыми устами.